— Бей, чего смотришь! — крикнули из толпы.

— Не смей трогать бабу! — раздался властный окрик. У ворот круто остановил коня Каргин. В правой руке его мерцал оголенный клинок. Толпа шатнулась, глухо ворча.

— Вы это что, казаки? — спросил Каргин. — Вы с ума посходили? Над бабой издеваться вздумали… Герои, умники! Да отпусти ты ее, Платон, а не то… — Каргин взмахнул над головой клинком.

— Нашел за кого заступаться, — хрипло бросил Платон. Он выпустил Наталью из рук и пошел прочь, опираясь на берданку.

Утром, чуть свет, заметались по поселку конные десятники, сзывая мунгаловцев на сход.

Когда Тимофей Косых и встреченный им по дороге Роман подошли к сборной избе, там уже глухо волновалась большая толпа. У многих были с собой шашки и берданы. Тимофея и других фронтовиков встречали откровенно неприязненные, настороженные глаза. Вновь пришедшие поздоровались, но мало кто ответил на их приветствие. Только сидевший в сторонке на завалинке Семен Забережный радушно поздоровался с Тимофеем. Пожимая ему руку, он покосился на шумевшую больше всех кучку верховских богачей и тихо сказал:

— Наделал Никита шуму. Вы, ребята, того… поберегитесь. Богачи тут шибко народ распалили.

— Ничего, мы не из робкого десятка. Себя в обиду не дадим, — ответил Тимофей, едва приметным движением нащупывая в кармане шинели «смит-вессон».

Роман Улыбин наклонился к нему, шепнул:

— Ты погляди, как за одну ночь посёльщики переменились. Вчера чуть было на руках вас не носили, а нынче рожу на сторону воротят.

— Обойдется, не робей.

Большинство фронтовиков сгрудилось возле Тимофея. Только несколько человек из зажиточных, среди которых выделялся гвардеец Максим Лоскутов, демонстративно держались в стороне.

— Эти уже перекрасились, — кивнул на них головой фронтовик Гавриил Мурзин, поправляя на голове папаху.

Сход открыл брат Иннокентия Кустова, Архип, большеротый, с разлапистой бородой старик. Он поднялся на скрипучее крыльцо, грузно оперся на крашенные охрой перила и, оглядев толпу заплаканными глазами, закричал:

— Так вот, господа старики!..

— Теперь господ нет, теперь товарищи! — перебил его Мурзин.

Архип огрызнулся:

— Серый волк с косогора тебе товарищ.

— Погубили двоих людей, да еще в товарищи лезут.

— Он с тобой курей не воровал, чтобы его товарищем звать.

— Хулиганы…

— Уголовщики…

Сход загудел непримиримо, грозно.

— Говори, Архип!.. Просим.

— Так вот, говорю я, собрались мы тут по случаю кровавого дела. За что, спрашивается, казаков порешили? За что их детей сиротами сделали? — Голос Архипа рвался от волнения, он часто и судорожно глотал ртом воздух.

— Надо было Иннокентию на язык повоздержаннее быть, всякими обидными словечками не кидаться. Никита, он газами немецкими травленный, пулями в семи местах меченный, а Кеха его облаял, по-хамски разговаривал с ним, — снова перебил его Мурзин и, обращаясь ко всем, сказал: — Никиту я не одобряю, старики. Нализался он и наделал беды. Только скажу я тут и старорежимцам, которые сейчас на всех на нас орут: никому мы себя оскорблять не позволим. Давайте разговаривать по-людски.

— Ишь ты, чего захотел! — крикнули из толпы богачей. — Убили человека, да еще хотите, чтобы вас за людей считали, по имени-отчеству величали. Туза бы вам на спину да за решетку!

На крыльцо поднялся запыхавшийся Сергей Чепалов, замахал руками:

— Что же это такое получается? Выходит, нас всех таким манером перебить могут. Кого захотят, того и ухлопают. Разве это порядок? Надо нам об этом, старики, свое слово сказать.

— Верно!..

— Замолчи, толстобрюхий!

— Обезоружить фронтовиков надо! — надсажался криком Сергей Ильич. — Нечего им оружием размахивать.

— А головку ихнюю арестовать, — поддержал его зычным басом Платон.

Возбужденные фронтовики, стоявшие возле Тимофея, разом закричали:

— Руки у вас коротки, чтобы нас арестовать!

— Так-то мы вам и дались!

Тимофей прорвался сквозь толпу к крыльцу, легко поднялся на ступеньки:

— Старики, вы сдурели, что ли? Разве мы посёльщиков убивали? Чего же нас всех в это дело путаете?

— Замри!.. Из одной шайки с Никитой. Видать сокола по полету.

— Замолчите же!.. Дайте слово сказать, — разъярился Тимофей и хлопнул рукавицей о перила.

— Не стукай, не испугаешь!

— Никто вас не пугает. С вами хотят по-человечески говорить, а вы рта не даете разинуть. Ревом делу не поможете. С какой стати вы обвиняете в убийстве всех фронтовиков? Вы хорошо знаете, что казаков убил Никита по пьяной лавочке. С Никиты за это и спрос будет.

— Все вы на одну колодку шиты, все большевики!..

— Да, мы с большевиками. Мы на собственном горбу, — Тимофей постукал себя кулаком по затылку, — убедились, что только большевики стоят за нас, за простой народ. Никита назвал себя большевиком, но у него еще нос не дорос, чтобы так прозываться. Большевики его за убийство судить будут. Они никому не позволят самосуд устраивать, никому не дадут хлеборобов пальцем тронуть.