– Чего встал у порога? – толкнул меня Димка. – Добрались мы в твое Мудли, давай располагаться.

Он помог нам с Минтаем опустить носилки. Девчонки уже опасливо заходили в темный дом, выставив перед собой светодиодные фонарики. Тихо вздыхали половицы, отвыкшие от человеческой поступи. Рвалась паутина.

Дом был мертв.

Мы внесли Таню и закрыли за собой дверь, сунув в кованую ручку найденный здесь же черенок от лопаты. Мы почти не разговаривали – на это у нас не оставалось сил. И знакомиться со своим новым жильем у нас на тот момент не было никакого желания. Преодолев темные сени, тесные от скопившегося тут барахла, мы ввалились в жилую комнату – и вот тут я начал отрубаться.

Помню, как мы укладывали на пыльный старый диван Таню.

Помню, как трудно и долго кашляла Оля, сидя в углу на огромном сундуке.

Помню Минтая, лезущего на печную лежанку.

Помню себя, запирающего дверь хлипким накидным крючком…

Димка потом нам рассказывал, что мы выключились все одновременно. Он сам еще держался, даже делал что-то: пытался в подтопке огонь развести, принесенные вещи прибирал, нас обходил, укутывал, на теплые подстилки перекатывал, лекарствами подпаивал. Он и уснул за делом: сидел перед печью, подкладывал в огонь поленца, в подпечке найденные, грелся, об ужине думал – тут его и сморило…

Я проснулся под утро и не сразу понял, где нахожусь, – очень уж было тихо, темно и спокойно. Я, испугавшись, попробовал сесть. Боль напомнила мне о пешем переходе, я вспомнил, как мы входили в избу, как запирали за собой двери, – и успокоился…

Тогда я действительно думал, что выбранное мною место безопасно. Я был уверен, что о зомби и прочих чудовищах можно будет забыть. Мне представлялись совсем другие заботы.

Тогда я еще не знал, что ищейки мангусы способны неделями идти по человеческому следу – даже если след этот оставлен машиной. И откуда мне было знать, что мангусы всегда ведут за собой отряды зомби…

Я перевернулся на другой бок, укрылся тряпьем, в комочек свернулся, словно кот, тепло своего тела сберегающий. И уснул.

Через четыре дня нам предстояло обороняться от команд зомби, осадивших наш новый дом.

Но даже если бы мы знали тогда об этом, мы все равно вот так же бы спали.

Первый год на новом месте был полон испытаний.

Я удивляюсь, как мы не перебили друг друга тогда. Возможно, все закончилось бы стрельбой, проживи мы вместе еще год, или полгода, или даже месяц. Наши отношения портились с каждым днем, мы волками смотрели друг на друга, хотя посторонний человек, окажись он у нас в гостях, ничего, наверное, и не заметил бы.

Раздражение переполняло нас. Оно было словно ведро помоев, которое невозможно вынести из дома, не расплескав. Такое поганое ведро было у каждого – в каждом – и мы осторожничали, понимая, что помои, если уж они польются, то забрызгают всех и все.

Меня бесили вымученные Димкины шуточки и пошлости, бесили показные отношения Минтая и Кати, их поцелуйчики и зажимания. Меня даже непосредственность и наивность Оли порой выводили из себя настолько, что я боялся не сдержаться, схватить ее за плечи, встряхнуть, как пыльное одеяло, и заорать, в лицо слюной брызжа: «Что же ты дура такая, неужели не видишь, что происходит вокруг, что уже произошло?!»

Оля начала отношения с Димкой. Они объявили об этом осенью, в сентябре, кажется: взялись за руки, вышли на середину комнаты и сказали, что они теперь пара, – я словно на съемках «Дома-2» оказался, такое у меня было ощущение.

– Поздравляю, – сказал я тогда Димке.

Оле я ничего не сказал.

Раздражение копилось в нас долго – процесс этот начался еще в городе, ускорился в деревне, но полным ходом пошел зимой, когда мы оказались в «снежном плену» – будь я писателем, обязательно избавился бы от такого пошлого выражения. Но я не писатель, и мне – возможно, последнему человеку на планете – не нужно быть оригинальным.

Два месяца провели мы в «снежном плену», придумывая себе занятия, лишь бы только не взвыть от тоски. Было голодно и холодно, но теснота и однообразие докучали больше. Мы срывались по пустякам, ругались яростно и потом долго пестовали свои обиды, ухитряясь все же держать себя в руках.

Мы знали, с чем столкнулись. Димка называл это «психологической несовместимостью в условиях замкнутого пространства», Минтай рассказывал о казарменной жизни, я говорил о «феномене общаги». Еще в ученические времена я заметил, как портились отношения студентов, проживающих в одной комнате. Приятели в начале семестра, к сессии они уже не могли выносить общество друг друга. Обозленные, они разъезжались на каникулы, но через пару недель забывали обиды, начинали скучать и ждать новой встречи.

У нас каникулы не предвиделись, и отдохнуть друг от друга мы не могли. Но все же приход весны мы встретили как избавление. Снег только просел, а мы уже разбегались по округе и искали укромные уголки для уединения. И все чаще вечерами поднималась тема о необходимости скорого выезда.

Всех волновал вопрос, как изменился большой мир за время нашей зимовки. Последний раз мы выбирались в город в октябре – нам была нужна теплая одежда, и мы надеялись пополнить запас провизии. А в конце ноября – уже по снегу – мы сходили в соседнюю деревню Николкино, забрали из опустевших домов кое-какие вещи, загнали машины в крытые дворы на зимовку, подновили просевшие могилки Марьи Степановны, ее мужа и соседей, цветочки из бересты положили. Думали, что вернемся еще раз, но за пару недель до Нового года серьезно и надолго завьюжило, так что путешествовать в том направлении мы больше не решились. Прогулки наши стали короче – в ближайший лес за сухостоем, на речку за рыбой, на родник за водой. В ельнике Димка ладил проволочные петли на заячьих тропах. И меня научил этому делу – показал натоптанную зверьками дорожку, объяснил, как проволоку скручивать, как человеческий запах размятой хвоей перебивать. Посокрушался, что забыл многое, прочитанное на выживательных форумах. Я, в свою очередь, научил Димку рыболовным хитростям: как зимние жерлицы мастерить, как из подо льда полупрозрачную верховку доставать, где в заснеженном поле червяка-репейника для наживки найти. Рыбалка была делом не слишком добычливым, как, впрочем, и охота на зайцев. Но все же в начале зимы, когда снег был неглубок, а лед не слишком толст, дичь и рыба изредка разнообразили наш скудный рацион.