Табличка у двери гласит, что билет стоит столько-то, что придется много ходить и что посещение катакомб не рекомендуется детям дошкольного возраста и людям с нестабильной психикой.

Я протягиваю деньги неулыбчивой кассирше, прохожу мимо охранника и спускаюсь по винтовой каменной лестнице.

Ниже, еще ниже, в холодный сырой полумрак.

— Дантов ад, — шутит мужчина передо мной. — Сейчас будет первый круг.

Кто-то отзывается;

— Не, первый — это Лувр.

Все смеются. В этих стенах смех кажется слишком громким.

Мы одолеваем восемьдесят с лишним крутых ступеней и спускаемся в галерею, стены которой увешаны информационными стендами. Я обхожу их, читаю историю. Оказывается, под Парижем уйма заброшенных туннелей — в смысле не десяток-другой, а триста километров.

В этих каменоломнях добывали гипс и известняк со времен римлян и вплоть до девятнадцатого века, поэтому тут образовалась необъятная сеть туннелей и пещер, Париж снизу испещрен ими, словно сыр. Здесь нет небоскребов — они бы просто провалились. Большинство туннелей в аварийном состоянии и закрыты для посетителей. Так называемый оссуарий, куда я сейчас направляюсь, — это подземный некрополь, который занимает целый квартал в полмили длиной и находится под Четырнадцатым округом. Там хранятся останки около шести миллионов человек.

Шесть миллионов!..

Я прохожу дальше по галерее и читаю про некоторых покойников, предположительно захороненных здесь. Сестра короля, мадам Елизавета. Мадам де Помпадур, любовница Людовика XV. Робеспьер и Дантон. Писатель Рабле и актер Скарамуш. Похоже, по ночам здесь можно подслушать интересные беседы.

Читаю дальше. После свержения Робеспьера началось противостояние якобинцам, которых он возглавлял. Это было время «Белого террора» — пережившие тирана молодые аристократы избивали якобинцев прямо на улицах. Еще они устраивали так называемые «Балы жертв» — для тех, у кого кто-то из родных погиб на гильотине. Участники обрезали себе волосы — коротко, как у приговоренных, — и повязывали вокруг шеи алые ленты — как символ пролитой крови. Иногда эти балы устраивались прямо здесь, в катакомбах.

Я читаю дальше, надеясь отыскать что-нибудь про людей, скрывавшихся в подземных коридорах во время Революции. Вдруг — ну вдруг! — найдется хоть строчка про безумную девицу, которая одевалась как мальчишка, запускала фейерверки и вела дневник? Но ничего не находится.

Галерея заканчивается. Табличка на стене указывает путь к оссуарию и предупреждает, что в случае отключения электричества загорится аварийный свет, и тогда, чтобы добраться до выхода, нужно держаться черной полосы на потолке.

Вслед за пожилой парой, стайкой подростков и американцами из очереди я ступаю в бывшую каменоломню — коридор с низкими сводами. Здесь холодно и приходится идти согнувшись. Еще несколько метров — и мы в галерее Пор-Маон. Один рабочий, служивший раньше в армии Людовика XV, высек здесь из камня копию крепости, где он сидел в заточении. Я прохожу мимо колодца с прозрачной водой и наконец вижу вход в оссуарий.

Простенки по обе стороны от входа выкрашены черной и белой краской. Наверху надпись: «Остановись! Здесь царство смерти». Мне вдруг страшно хочется на волю. Промчаться сквозь галерею, вверх по лестнице — и скорее на свет. Но я заставляю себя успокоиться, потому что для меня важно побывать там, где была Алекс. Я вхожу внутрь.

Кости.

Целые стены из человеческих останков.

Это зрелище заставляет меня замереть на месте. Груды черепов. Груды бедренных костей. Некоторые сложены аккуратно, другие составлены в узоры — линии, ромбы, кресты, цветы. Словно я попала в подвал серийного убийцы, увлеченного дизайном интерьеров.

Люди, вошедшие вместе со мной и еще недавно отпускавшие шуточки, теперь притихли. Одни рассматривают все вокруг с благоговейным трепетом. Другим здесь тяжело, они хотят поскорее выбраться. Кто-то всхлипывает. Семейство Готовых-Ко-Всему далеко не ко всему оказалось готово: мать заметно подавлена зрелищем. Видно, микрофибра защищает от пота, но не от смерти.

Туннели тянутся вглубь и кажутся бесконечными. Я иду уже десять минут, двадцать, полчаса, а кругом одни кости. Кое-где попадаются фонтаны, надгробия, кресты и памятники с эпитафиями и стихами. Вход в некоторые туннели перекрыт железными решетками. Таблички на стенах сообщают, что здесь лежат кости с кладбища Невинных или кости с кладбища Святого Николая, но нигде не написано, почему их так много.

Кем были все эти люди?

Я оглядываюсь. Должно быть, я шла слишком медленно или слишком долго рассматривала захоронения, потому что остальные давно меня обогнали. Вокруг никого. Меня окутывает тишина. Я думаю про Алекс: каково ей было здесь в одиночестве, при тусклом свете фонаря? Эта мысль так невыносима, что я прибавляю шаг. Спустя несколько минут останавливаюсь перед развилкой и не понимаю, куда дальше идти. Черная линия на потолке ведет налево, но я слышу разговоры вполголоса в туннеле справа — и выбираю его.

Здесь темнее, и сам туннель значительно уже. Кости теперь очень близко. Я прохожу мимо большого черепа, который смотрит на меня со стены, и вдруг ясно вижу: это был дюжий мясник, он когда-то распевал пошлые песенки, разделывая поросенка. А вот череп с высоким лбом — он принадлежал школьному учителю, бледному и сутулому. Вон там, подальше, маленький детский череп — в прошлом хорошенькая девочка, румяная и жизнерадостная. И еще череп, и еще. С пустыми, слепыми глазницами.

Голоса становятся громче и беспокойнее: что там, обогнавшая меня группа — или, может, где-то капает вода? Я невольно ищу лужицы на полу или капли, стекающие по стенам. Но людей не видно. И стены сухие. И тут до меня доходит.