«Самый удачный день для возвращения блудного вампира», — подумал Томас.

Неприязнь к городскому хлыщу позволила местным забыть о страхе. Нет, они не успокоились: все, как один, буравили Томаса подозрительными взглядами, но хотя бы пистолеты в покое оставили. Зато когда выстрел вспорол штукатурку потолка, подскочили от страха.

Стреляла девушка. Застыв в центре обеденного зала, она словно не заметила, что как минимум человек десять взяли ее на мушку.

— Где мой брат? — повторила она, целясь в бармена, которому резко расхотелось веселиться.

— Опустите ружье, se~norita, у вас здесь врагов нет, — заверил бармен, глядя на девушку с вполне понятной тревогой. — Я уже сказал: вашего брата никто не видел.

— Его машина у кладбища. Он взял ее напрокат: в договоре его имя, а на переднем сиденье отпечаток его руки, кровавый отпечаток!

Девушка швырнула на стойку договор, но это не произвело на бармена никакого впечатления.

— Охотно верю, но я уже сказал: у нас тут деревня, а не город. Будь ваш брат здесь, кто-нибудь бы его увидел.

Дзынь! Дзынь! Дзынь! Стаканы на полке за его спиной один за другим взорвались как хлопушки. Стреляла не девушка, хотя дробовик она так и не опустила. Томас медленно поставил на стол свою бутылку.

— Кто-то здесь понимает, о чем речь, и пусть лучше признается. Сейчас же! — Девушка обвела взглядом собравшихся, большинство из которых целились в нее. Почему-то ее это совершенно не беспокоило.

— Я видел чужака, — проговорил плотный коротышка в типично фермерском наряде — вытертых джинсах, фланелевой рубахе и соломенной шляпе, — сидящий за столиком у двери. — Он по кладбищу шлялся, могилы фотографировал. — Коротышка встал.

— Да, он журналист, — кивнула девушка. — Собирал материалы для какой-то статьи и обещал, что мы встретимся в этой закусочной.

— Я его прогнал! — объявил коротышка. — Сегодня день мертвых и тех, кто их вспоминает. Чужие нам не нужны.

— Но он не уехал. Его машина по-прежнему здесь.

Коротышка пожал плечами и опустился на стул:

— Журналист говорил, что хочет снять церковь. Я видел его на дороге в город. Больше ничего не знаю.

— Это белое здание на въезде в деревню?

— Да, — вместо коротышки ответил бармен. — Если хотите, покажу. — Бармен жестом подозвал парня, который весь вечер носился по залу — убирал со столов, протирал стойку. — Паоло меня заменит.

— Вы что, на улицу пойдете?

— Но ведь совсем темно!

— Вы что, свихнулись?

Изумленные голоса доносились со всех сторон, но бармен лишь отмахнулся и, вытащив из-за стойки дробовик, любовно его погладил:

— Ocho ochenta! [3] Тут недалеко, да и в одиночку сегодня на улицу выходить нельзя.

Ропот не утихал, но остановить странную пару никто не попытался. Широко улыбаясь, учтивый бармен распахнул перед девушкой дверь. Томас ощутил холодок недоброго предчувствия, выждал пару минут, соскользнул с табурета и устремился следом.

Уже сгущались сумерки, на западе гасли последние алые лучи солнца. Впрочем, в темноте глаза Томаса видели даже лучше, да и дорогу он мог найти вслепую. За последние три тысячелетия деревенька почти не изменилась. Большинство местных жителей вели родословную со времен, когда майя присылали сюда сборщиков податей, получая доход с тех же участков, которые и до сих пор обрабатывали фермеры. Пятисотлетняя деревня, в которой вырос Томас, в сравнении с этой казалась молодой. Та деревня очутилась на территории современного Перу и уже исчезла с лица земли: ее снесли строители быстро растущего Куско. Эти края мало изменились, а ведь Томас не был здесь почти век.

Дорожка ярких лепестков привела к церквушке с разрушающейся каменной лестницей, которая стояла у джунглей, подбирающихся к горам Оахаки, словно зеленая туча к солнцу. Церквушку до сих пор украшали flores de muertos [4] , гирлянды бархатцев, оставшиеся после утренней службы. Скамьи пустовали, на алтаре Томас увидел уже знакомое деревянное распятие в окружении мерцающих поминальных свечей. Он осторожно прошел мимо и задержался у двери черного хода: там сладкий аромат ладана смешивался с терпким мускусом джунглей. На таком фоне слабый запах девушки почти терялся, но Томас его почувствовал.

С одной стороны церковь выходила на единственную улицу города, с другой к ее ступеням вплотную подбирались дикие джунгли, но на склоне холма остался крохотный островок кладбища. Оно так и оставалось всегда там, хотя каждое лето дожди грозили размыть могилы и унести останки в долину. По дорожке лепестков Томас вышел к воротам кладбища и на секунду застыл у калаки [5] . Дама-скелет держала плакат с обычным увещеванием: «Сегодня я, завтра ты». Во многих деревнях семьи всю ночь сидят у могил близких, чтобы встретить и поприветствовать их духов, но здесь, среди украшенных цветами крестов, стояли только четверо, причем смертными являлись лишь двое из них.