Ленка проснулась посреди ночи от шума и долго протирала глаза – приснилось, нет? Раньше легкая на подъем, теперь она вставала со скрипом, со стонами, спала бы и спала, кажется, всю жизнь проспала бы, если бы не Машка. Но шум все же не примерещился. Опять Муренок на кухне возится? И что ей не спится, утром рано в садик… Со вздохом откинув одеяло, Ленка нашарила на стуле халат, нащупала босыми ступнями тапочки и, не включая света, потопала на кухню. Свет включать и не надо было – в окна светила луна, большая и белая, как лампа. Надо было экономить энергию. У них в подвале стоял резервный генератор, из запасных институтских. А так весь город сидел без электричества.

Миновав темный коридор, Ленка привычно прижалась к левой стене, чтобы не вписаться плечом в слишком большой, не по кухонным габаритам холодильник, – и тут по глазам ударило. Вот Машка, разбойница. Ленка вскинула руку, заслоняясь от слишком яркого света, и уже начала:

– Ну Маш, ну что опять такое… – как вдруг осеклась.

На кухне был кто-то еще. Двое. Андрей – радостно и тревожно стукнуло сердце. Неужели Андрей наконец-то пришел со своей чертовой работы? Андрей и Димка, они часто заходят вместе… Ленка испуганно заморгала и запахнула халатик у горла рукой, ну вот еще, Димка зашел, а она такая расхристанная…

– Ленка, – сдавленно сказал сидевший на табурете у стола человек.

Это и вправду был Димка, какой-то изменившийся, постаревший Димка. Но второй не был Андреем. Второй, высокий и как будто слишком резко очерченный, в ковбойской куртке и сапогах, он стоял у окна. Хотя лампа светила ему в лицо, Ленка почему-то видела лишь силуэт. Она стала плохо видеть по ночам, странно – вроде бы куриная слепота проявляется с детства и усиливается не ночью, а в сумерках…

– Дима, это ты? – неуверенно спросила Лена. – Подожди, я сейчас чай поставлю. А где Андрей?

– Иди спать, мама, – негромко, но твердо попросила Машка, стоявшая рядом с Димой в своей детской пижамке со слониками. – Я сама чай.

– А как же?

Но тут Лена поняла, что ей действительно сильно, просто до ужаса хочется спать. Зевнув, она приветливо кивнула Диме, пробормотала:

– Ну вы тут как-нибудь сами, – и побрела обратно в спальню, придерживаясь за стену рукой.

Ноги отчего-то заплетались. А в остальном все было хорошо. Вот только Андрей не пришел – жалко…

Тезей давно знал, что никакой он не герой. Какой там Минотавр – он и с норовистой коровой бы не справился. Он боялся, как все, и даже больше всех, потому что лучше понимал, чего и почему боится. Но здесь, на этой знакомой кухне, когда включился свет и из коридора вышла Ленка – или не совсем Ленка, или совсем не Ленка, – страх отчего-то кончился. «Может быть, – подумал он, – с Хантером так же? Может, когда-то давно он испытал столько страха, что теперь страх в него просто не лезет, не укореняется, не приживается, как на нем самом не прижились выплеснувшиеся из убитой старухи колонии омний?»

Но как раз Хантер подошел к бару – был у Летарова неплохой бар, – вытащил оттуда бутылку «Чиваса» и, отвинтив крышку, шумно отхлебнул. Потом оглянулся на девочку. Машка стояла у подоконника и дышала на стекло. По стеклу от дыхания расползалось мутное пятно, хотя на улице было и не холодно. Надышав пятнышко размером с ладонь, Машка нарисовала на нем пальцем картинку: двое больших человечков, головы – кружочки, руки-ноги – палочки, и между ними человечек поменьше. Так обычно совсем маленькие дети рисуют себя с папой и мамой. Сквозь палочные руки, ноги и головы проступила освещенная луной ночь.

– И давно у вас так? – спросил Хантер по-русски без всякого акцента.

В другое время Тезея бы это удивило. Сейчас неожиданные способности проводника он воспринял, как данность, – еще одна капля безумия в этом безумном мире.

– Много дней, – ответила Машка.

Нарисованные человечки медленно исчезали вместе с пятном влаги, но Тезей знал – они остались там если не навсегда, то надолго. Достаточно лишь снова подышать на стекло. Жаль, что в жизни все не так…

– Мама думает, что это один день. Но я знаю, что много, просто одинаковых.

«День сурка», – подумал Тезей, едва удерживаясь от глупого смешка.

– А это точно твоя мама? – хрипло проговорил Хантер.

Машка вскинула голову. Сначала Тезей подумал, что она плачет, но глаза у нее были сухие, только блестели подозрительно ярко.

Сам он от такой мамы на край света сбежал бы или еще дальше. Лицо осталось Ленкино, хотя и увядшее, съежившееся, как нераскрывшийся бутон шиповника. Щеки впали, почернели губы, остро выпятились скулы – и все же лицо было нормальное, человеческое, не считая затянутых беловатой пленкой глаз. Но вот от шеи и дальше… несмотря на то, что она быстро запахнула халат, Тезей успел заметить расползавшиеся по телу серо-зеленые пятна проказы.

– Не мучай ее, – тихо попросил Тезей.

– Это мама, – упрямо набычившись, заявила Машка. – Просто она болеет. Ночью. А днем папа их всех лечит. Но ночью он устает, и еще ему надо говорить со мной, поэтому ночью все больные.

Она протопала к мультиварочной плите и включила чайник. Мультиварка послушно бикнула, нагревая воду.

Машка обернулась, морща лоб.

– Дядя Дима, вы малиновый любите, я знаю. А вам какой? – вежливо спросила она, обернувшись к Хантеру.

– Дядя Ричард не будет пить чай, – быстро ответил за него Тезей.