– А ты не предала? Или с мужем своим была счастлива, а? Ну говори!

– Не была! Не была! Это хочешь знать? Легче тебе жить от этого станет – не была! – кричала она, а он уже покрывал ее лицо поцелуями.

Повалил Витя Иру в стог, что у дороги стоял, жарко целовал, не выпуская из рук.

– Моя ты, моя! Не отдам никому. Ни мужу, ни черту, ни дьяволу… Никому не отдам!

– Пусти! Мне больно!

– А мне, думаешь, не больно было! А я, думаешь, чурбан бесчувственный… Мне без тебя жить каждый день больно! Нет без тебя жизни, Ирка!

– Пусти! – все еще кричала она, а сама все сильней и сильней прижималась к нему, сливаясь с Витей в страстном поцелуе…

Вечером профессор Красин вышел из клиники. Уже темнело. Коллега окликнул его:

– Счастливых выходных, Николай Николаевич! Завтра на дачу?

– А как же! – весело откликнулся доктор. – Доклад буду готовить на свежем воздухе, почитаю хоть немного, в лес схожу!

Сима стояла неподалеку, наблюдая за тем, как Красин идет к машине. Словно почувствовав чей-то тяжелый взгляд, Николай Николаевич обернулся:

– Идите домой, вы слышали? Мне с вами говорить некогда и не о чем. Я уже все вам сказал! – Профессор вдруг стал суровым.

– Да уж слышала! – нахмурилась и Сима.

Поняла, что ничего ей не светит, не будет с ней говорить профессор. И пошла обратно в здание.

Красин сел в машину – красненькую старенькую «девяточку». Водитель включил радио, зазвучала классика.

– Ничего, если с музычкой, а, Николай Николаевич?

– Спасибо, что попсу слушать не предложил! Шопен – это прекрасно. Хорошо, Володя, что выехали в это время, сейчас пробок еще нет. Благодать!

Красин расслабился, радостно смотрел по сторонам. Даже улыбка появилась у профессора…

– Недельки через две дачный сезон закроем! А пока – четыре выходных в нашем распоряжении! Два этих – два на следующей неделе. Лишь бы дождей не было! – мечтательно произнес он.

– Да вы в кои-то веки на дачу собрались! Елена Анатольевна даже не поверила, когда я сообщил, что едем! – отозвался шофер.

– Едем, едем, Володя! В кои-то веки, но едем же! – Он засмеялся.

Сима поднялась по лестнице в отделение, где лежал Ваня. Заглянула в коридор, в котором пожилая нянечка мыла полы. В коридоре было тихо, рабочий день окончен.

– Тебе чего? – удилась нянечка, – Все ушли!

– У меня здесь сынок лежит, в шестой палате, Ванечка, – объяснила Серафима.

– Ну? Таких Ванечек, как у тебя, пруд пруди в отделении. Что надо-то, навестить? Иди как положено, с разрешения начальства.

– У вас, поди, спина болит сильно. Давайте я полы домою, коридор-то вон какой длинный! Просто так помогу, мне ничего не надо! – улыбнулась Сима.

– Просто так? Ты чего-то темнишь! – усмехнулась женщина.

– Ничего не темню. Просто помогу вам, и все! Ну чего же вы, совсем, что ли, людям в этой Москве-то не верите?

Не дожидаясь ответа, вытащила из рук нянечки швабру. И как пошла коридор мыть – быстро-быстро, чисто-чисто… никто так не смог бы!

Нянечка аж охнула.

– Ну ты даешь, девка! Может, я тебе тоже смогу чем-то помочь?

Сима перевела дыхание:

– Нет! То есть да… Мне б к Ванечке зайти в палату, поглядеть только, как он засыпает!

Через полчаса Сима зашла в подсобку к нянечке. Та чаю вскипятила, налила в стаканы.

– Я Ваньку-то поцеловала – он уснул! Как думаете, теть Галь, выправят они его? – спросила Сима нянечку.

– И не думаю, знаю: выправят! Тут не таких выправляли, – с уверенностью ответила та.

– Мне дома в больнице сказали: неоперабельный! – сомневалась Сима.

– Дома в больнице что угодно скажут. Ты Красина слушай – он тут царь и бог! Он хоть и моложе меня будет лет на десять, а как отец родной мне! Руки золотые, душа золотая! Его знаешь сколько раз в Америку манили? А он ни за что! Только тут жить буду, и точка. Вот каков! – гордилась своим начальством пожилая женщина. Да и Сима ей понравилась.

– Что-то я в нем доброты пока не заметила, – честно поделилась Сима.

– Да это ты сама потому что вредничаешь! Человек тебе объяснял русским языком: прооперирует твоего Ваньку его ученик!

– Нет, я никаких учеников не хочу, не за тем в Москву ехала! Я хочу, чтобы он сам! Только он сам и больше никто, – упрямо твердила Серафима, – только Красин!

– Вот ты настырная! Тебя в дверь, а ты в окно. Ты ж и полы у меня выпросила мыть, чтобы тут остаться. Думаешь, я не поняла ничего, дура старая да стреляная?