Война кончилась. Народ свершил свой подвиг. Оправдались пророческие слова Жанны, которая верила в победу тогда, когда в нее не верили самые опытные политики и самые прославленные полководцы: англичане были изгнаны с французской земли - кроме тех, кто нашел в этой земле могилу.

Когда Жанна попала в плен, Карл VII не сделал ничего, чтобы спасти ее. Когда она предстала перед церковным судом, он промолчал. Когда ее сожгли, он не вспомнил о ней.

[23]

Если бы историк, изучающий заключительный период Столетней войны, имел в своем распоряжении только официальные документы французского правительства, то он и не подозревал бы о существовании Жанны д’Арк, потому что ни один из этих документов - ни многочисленные королевские указы, ни послания «добрым городам», ни победные манифесты - не упоминает о ней ни единым словом. Как будто ее не было вовсе.

Это молчание объясняют обычно отвратительными личными качествами короля. В какой-то мере это объяснение справедливо. Карл VII был личностью малосимпатичной. Холодный эгоист, ревниво относящийся к чужой славе и столь же ревниво оберегающий собственный титул «победоносца», который преподнесли ему придворные льстецы, он обладал истинно королевским качеством: умением забывать тех, кто в трудные времена приходил ему на помощь. Чувство благодарности никогда не было его отличительной чертой. К тому же он не любил вспоминать и не желал, чтобы ему напоминали о той далекой поре, когда он - ныне общепризнанный государь Франции, король-победитель - был всего-навсего лишь жалким «буржским корольком», готовым отказаться от прав на родительский престол и бежать в Кастилию. Короче говоря, у Карла было действительно много личных причин для того, чтобы «забыть» Жанну.

Но не следует упускать из виду и другого. Карл был прежде всего политиком, великолепно умевшим отделять политические интересы от личных эмоций и подчинять последние первым. Жизнь заставила его пройти полный курс политического лицемерия, и он в совершенстве владел этим искусством. И если бы он видел хоть малейшую выгоду в том, чтобы тотчас же после казни Жанны обратить себе на пользу самый факт этой казни, он безусловно не промолчал бы. Но он не считал это выгодным. Больше того - любое открытое проявление сочувствия к памяти Жанны д’Арк со стороны Карла VII было до поры до времени не в интересах короля. Прежде всего потому, что ему, христианнейшему королю, не пристало сожалеть вслух о казни женщины, которая была официально осуждена церковью за преступления против веры.

Во-вторых, потому, что публично выраженное сожаление о казни Жанны было бы воспринято как недружелюбный жест по отношению к герцогу Бургундскому, о причастности которого к делу «лотарингской колдуньи» знали решительно все. Ссориться же с Филиппом в этот момент Карл не хотел.

И наконец, такое сожаление звучало бы открытым упреком в адрес Парижского университета - влиятельной организации, в поддержке которой король нуждался до тех пор, пока не почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы лишить университет политического влияния и подчинить его своему контролю. Но это произошло значительно позже, а до тех пор Карл чутко прислушивался к голосу университетских кругов и не желал раздражать эти круги понапрасну.

Единственное, в чем Карл был действительно заинтересован, - так это в официальном, т. е. произведенном самими церковными властями, пересмотре дела Жанны д’Арк и в отмене приговора, поскольку это дело затрагивало его престиж. И он терпеливо ждал, когда представится такая возможность. Ждал целых 18 лет.

В 1449 г. был, наконец, освобожден Руан. 10 ноября 1449 г. Карл VII на коне, убранном белым бархатным чепраком с вышитыми золотом лилиями, в короне и со скипетром торжественно вступил в столицу Нормандии. У кафедрального собора его встретило духовенство во главе с архиепископом Раулем Русселем, бывшим в свое время асессором инквизиционного трибунала по делу Жанны. Прелат преподнес королю святые реликвии, которые тот благоговейно поцеловал, опустившись на колени. Затем он клятвенно подтвердил привилегии местного духовенства и прослушал благодарственную мессу. Общее прощение всем, кто сотрудничал с англичанами, было даровано еще раньше.

Спустя три месяца после этой трогательной сцены, 15 февраля 1450 г.. Карл поручил своему советнику Гильому Буйе, доктору богословия и профессору Парижского университета, произвести предварительное расследование обстоятельств процесса Жанны и дал ему необходимые для этого полномочия. В первых числах марта Буйе опросил семерых свидетелей, осведомленность которых не вызывала сомнений. Это были бывший секретарь трибунала Гильом Маншон, бывший судебный исполнитель Жан Массье, бывший асессор Жан Бопер, а также четыре монаха-доминиканца из руанского монастыря Сен-Жак, принимавшие участие в работе инквизиционного трибунала в качестве асессоров инквизитора. По окончании следствия Буйе представил королю протоколы показаний вместе с составленным им докладом.

Так начался последний процесс Жанны - процесс ее реабилитации. Он был таким же политическим процессом, как и процесс осуждения, но преследовал, разумеется, противоположную цель. Если осуждение Жанны было задумано как удар по престижу Карла VII, то ее реабилитация должна была очистить короля от подозрений в связи с «еретичкой» и «колдуньей». Об этом совершенно прямо говорилось в записке Буйе: «Дальнейшее .молчание относительно этого несправедливого обвинения нанесет явный ущерб королевскому достоинству... Какое пятно на будущее, если враги смогут заявить, что французский король держал в своих войсках еретичку, которая общалась с демонами». [24]

Казалось бы, процедура реабилитации не займет много времени, так как налицо было все, что требовалось для отмены несправедливого, приговора: желание могущественного государя, необходимые документы (и прежде всего официальный протокол руанского процесса, рукопись которого Маншон вручил королевскому уполномоченному) и показания участников суда над Жанной, вскрывшие в полной мере его инспирированный характер. Но прошло более шести лет с начала пересмотра дела, прежде чем приговор был отменен и Жанну признали невиновной.