Шрифт:
– Не мешай, мы разговариваем. – Анька поправляет парик (уже зеленый в алые искорки) и снова смотрит гостю в рот: – Дядь Дим, а что там дальше-то было?
«Газель» с полудня стояла у подъезда, на самом солнцепеке. В салоне было душно, как в самолете, который давно вырулил на полосу, но все не взлетает. Выходя перекурить, Ростя отпускал одну и ту же немудреную шутку насчет того, что обратно он нагрянет внезапно, как муж из командировки. Девушки хмыкали – совершенно синхронно. Ростя предлагал принести холодной минералки. В ответ обязательно следовал отказ, но через полчаса история повторялась. Ростик строил плаксиво-клоунскую рожу и говорил с притворным отчаянием в голосе:
– Не хотят. Не уважают, так сказать.
Фонька не менее трагедийно закатывал глаза, а потом со старушечьими интонациями выдавал катехизисное:
– Ничего, милок, стерпится – слюбится. Еще успеешь нагуляться. Какие твои годы.
Они курили, стараясь не сильно глазеть по сторонам, – у обоих руки чесались вмешаться в мелкую бытовуху, творящуюся сейчас на разных этажах дома. Официального запрета на такое не было, но Дуську и Аню чужое ведьмовство могло насторожить. Старались снаружи долго не задерживаться, затаптывали бычки и ныряли обратно в прогретый салон, где до сих пор пахло котовой шерстью, а на резиновом коврике темнело пятно от мороженой рыбы, которой Димка кормил своего зверя.
Ростя, катапультируясь обратно на сиденье, заряжал очередной анекдот – бессмысленный и беспощадный. Впрочем, сегодня неменьшим успехом пользовался бы квартальный отчет по благодеяниям. Все роли распределены, все инструкции получены. Оставалось ждать и гадать, кто сейчас нарисуется на выходе из подъезда: Димка с животным или Зайцев с этими аргументами, охотиться за которыми сперва было весело, потом муторно, а теперь неловко.
– Ведун крылаточке и говорит: «А ты не спеши, милая. Вернешься, мы тобой и занюхаем!»
– Пфы!
– Рость, а еще расскажи.
– Вуаля. Приходит старый Отладчик с работы домой, а у него там форменный шалман: дети носятся, жена с тещей ругаются, у мирских соседей крышу сорвало. А тут к нему, значит, подбегает ребенок и спрашивает: «Пап, а пап, а…»
По Фонькиному мнению, тупее этого анекдота была только байка про крылатку и двух пингвинов, но девушки все равно смеялись, искренне, хоть и слегка устало.
– «Да разве ж, сынок, это бардак? Это так, цветочки».
– Я сейчас от смеха лопну… – Соня закрыла улыбающуюся физиономию рукавом розового плаща. А у Турбины плащ был белый, напоминавший стерильный докторский халат.
– А вот вам такая байка. Просыпается однажды утром Спутник в чужой постели. Рядом с ним весьма симпатичная мадемуазель. На пальчике у нее обручальное кольцо, на голове фата. Спутник смотрит и думает: «Ну все, попал». А она говорит хриплым голосом…
– Перекурим? – Фоня дернул рассказчика за рукав, кивнул на дверь. Финал этой похабщины явно не был предназначен для дамских ушей. Ростик только отмахнулся, выдал сальную концовку истории. Девушки снова фыркнули: Соня одобрительно, Турбина удивленно. Ростя раскланялся и послушно попер на выход, поинтересовавшись про минералку и получив традиционный отказ.
– Ты с дуба рухнул или как? – Фоня вынул сигареты, закуривать не стал.
– Ну увлекся немного. Сейчас детские байки рассказывать буду.
Дверь Дуськиного подъезда глухо взвизгнула. Ростя обернулся и сразу увял, увидев как наружу выходит старикан с детской коляской.
– Знаю я твои детские. Это про то, откуда дети берутся?
Ростя обиженно захлопал губами. Насупился, как гимназист-старшеклассник:
– Нет, нормальные. Про суп из квадратного корня.
– Про это даже младенец в курсе. – Фоня тоже глянул на дверь, мысленно притормозил пружину, чтобы та не прихлопнула деда и его хрупкий писклявый груз.
– Фонька, а они вот не знают. Они же мирские. Обе. – Ростислав перестал кривляться. Так, словно его на другой канал переключили: – Они боятся. Ты что, не видишь?
Афанасий чуял тихое напряжение. Но их девочки хоть и были, по Ростиным словам, «обе мирские», за последние месяцы много чего успели узнать.
Старый выбил им три «минусовки», потренироваться. Первую они умудрились сжечь вхолостую. Плохо проверили участок, не заметили могилу собаки. Подняли в воздух призрак, он все карты спутал. Бродячую псину отловили практиканты Шварца, но она успела напугать мирских, и Контора подняла вой, влепив Севастьянычу выговор. Старый ходил мрачный и злился на развалившуюся систему подготовки. Объяснял, что в его время ликвидировать аргументы мог любой малолетний сопляк первой жизни.