Сложим крылья наших видений.Ночь. Друг на друга дома угламивалятся. Перешиблены тени.Фонарь — сломанное пламя.В комнате деревянный ветер коситмебель. Зеркалу удержать трудностол, апельсины на подносе.И лицо мое изумрудно.Ты — в черном платье, полет, поэмачерных углов в этом мире пестром.Упираешься, траурная теорема,в потолок коленом острым.В этом мире страшном, не нашем, Боже,буквы жизни и целые строкинаборщики переставили. Сложимкрылья, мой ангел высокий.1924 г.
СТАНСЫ
Ничем не смоешь подписи косойсудьбы на человеческой ладони,ни грубыми трудами, ни росойвсех аравийских благовоний.Ничем не смоешь взгляда моего,тобой допущенного на мгновенье.Не знаешь ты, как страшно волшебствобесплотного прикосновенья.И в этот миг, пока дышал мой взгляд,издалека тобою обладавший,моя мечта была сильней стократтвоей судьбы, тебя создавшей.Но кто из нас мечтать не приходилк семейственной и глупой Мона Лизе,чей глаз, как всякий глаз, составлен былиз света, жилочек и слизи?О, я рифмую радугу и прах.Прости, прости, что рай я уничтожил,в двух бархатных и пристальных мирахединый миг, как бог, я прожил.Да будет так. Не в силах я тебеоткрыть, с какою жадностью певучей,с каким немым доверием судьбеневыразимой, неминучей — —1924 г.
LA BONNE LORRAINE
Жгли англичане, жгли мою подругу,на площади в Руане жгли ее.Палач мне продал черную кольчугу,клювастый шлем и мертвое копье.Ты здесь со мной, железная святая,и мир с тех пор стал холоден и прост:косая тень и лестница витая,и в бархат ночи вбиты гвозди звезд.Моя свеча над ржавою резьбоюдрожит и каплет воском на ремни.Мы, воины, летали за тобою,в твои цвета окрашивая дни.Но опускала ночь свое забрало,и молча выскользнув из лат мужских,ты, белая и слабая, сгоралав объятьях верных рыцарей твоих.Берлин, 1924 г.
МОЛИТВА
Пыланье свеч то выявит морщины,то по белку блестящему скользнет.В звездах шумят древесные вершины, и замирает крестный ход.Со мною ждет ночь темно-голубая,и вот, из мрака, церковь огибая, пасхальный вопль опять растет.Пылай, свеча, и трепетные пальцыжемчужинами воска ороси.О милых мертвых думают скитальцы, о дальней молятся Руси.А я молюсь о нашем дивьем диве,о русской речи, плавной, как по ниве движенье ветра… Воскреси!О, воскреси душистую, родную,косноязычный сон ее гнетет.Искажена, искромсана, но чую ее невидимый полет.И ждет со мной ночь темно-голубая,и вот, из мрака, церковь огибая, пасхальный вопль опять растет.Тебе, живой, тебе, моей прекрасной,вся жизнь моя, огонь несметных свеч.Ты станешь вновь, как воды, полногласной, и чистой, как на солнце меч,и величавой, как волненье нивы.Так молится ремесленник ревнивый и рыцарь твой, родная речь.1924 г.
СТИХИ
Блуждая по запущенному саду,я видел, в полдень, в воздухе слепом,двух бабочек глазастых, до упадухохочущих над бархатным пупомподсолнуха. А в городе однаждыя видел дом: был у него такойвид, словно он смех сдерживает; дваждыпрошел я мимо, и потом рукоймахнул и рассмеялся сам; а дом, нет,не прыснул: только в окнах огонеклукавый промелькнул. Все это помнитмоя душа; все это ей намек,что на небе по-детски Бог хохочет,смотря, как босоногий серафимвниз перегнулся и наш мир щекочетодним лазурным перышком своим.1924 г.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Ко мне, туманная Леила!Весна пустынная, назад!Бледно-зеленые ветриладворцовый распускает сад.Орлы мерцают вдоль опушки.Нева, лениво шелестя,как Лета льется. След локтяоставил на граните Пушкин.Леила, полно, перестань,не плачь, весна моя былая.На вывеске плавучей — глянь —какая рыба голубая.В петровом бледном небе — штиль,флотилия туманов вольных,и на торцах восьмиугольныхвсе та же золотая пыль.Берлин, 26. 5. 24.
ВЕЧЕР
Я в угол сарая кирку и лопату свалил с плеча и пот отер,и медленно вышел навстречу закату в прохладный розовый костер.Он мирно пылал за высокими буками, между траурных ветвей,где вспыхнул на миг драгоценными звуками напряженный соловей.И сдавленный гам, жабий хор гуттаперчевый на пруду упруго пел.Осекся. Пушком мимолетным доверчиво мотылек мне лоб задел.Темнели холмы: там блеснул утешительный трепет огоньков ночных.Далече пропыхивал поезд. И длительно свистнул… длительно утих…И пахло травой. И стоял я без мысли. Когда же смолк туманный гуд,заметил, что смерклось, что звезды нависли, что слезы по лицу текут.10. 7. 24.
«Откуда прилетел? Каким ты дышишь горем…»
Откуда прилетел? Каким ты дышишь горем?Скажи мне, отчего твои уста, летун,как мертвые, бледны, а крылья пахнут морем?И демон мне в ответ: «Ты голоден и юн,но не насытишься ты звуками. Не трогайнатянутых тобой нестройных этих струн.Нет выше музыки, чем тишина. Для строгойты создан тишины. Узнай ее печатьна камне, на любви и в звездах над дорогой.»Исчез он. Тает ночь. Мне Бог велел звучать.Берлину 27. 9. 24.
