Хочу мужчину, который в лесу перебросил меня через плечо и уговорил выйти за него замуж ради приключения. Хочу мужчину, который может быть холодным и знойным, который то взлетает, то падает. Того, кто управляет мужским клубом и дамским клубом, и казино, и чем там еще является это невероятное место. Думаешь, я вышла за тебя замуж вопреки твоему несовершенству? Я вышла за тебя ради твоего несовершенства, глупый ты человек. Твоего блистательного, приводящего в бешенство несовершенства!

Разумеется, это неправда. Она вышла за него, потому что он не оставил ей выбора.

Но он не собирался отпускать ее.

Не теперь, когда понял, как это чудесно — держать ее в своих объятиях.

— Пенелопа...

Он снова протянул к ней руки, и на этот раз она позволила себя обнять. Позволила прижать свое роскошное тело к его.

— Я для тебя слишком несовершенен, — прошептал он ей в висок.

— Ты для меня идеально несовершенен.

Она ошибалась, но он больше не хотел об этом думать, а вместо этого сказал:

— Ты стоишь обнаженная в игорном аду, любовь моя.

Она пробормотала свой ответ ему в грудь, и он скорее почувствовал ее слова, чем услышал:

— Просто поверить не могу.

Он погладил ее по спине, прикрытой сюртуком, и улыбнулся при мысли, что на ней его одежда.

— Зато я могу, моя сладкая авантюристка. — Поцеловал ее в белокурую макушку и сунул руку под сюртук, чтобы прикоснуться к ее прелестной груди. Пенелопа вздрогнула от удовольствия, и ему это понравилось. — Мне бы хотелось, чтобы ты каждый день оказывалась голой под моей одеждой.

Она улыбнулась:

— Я каждый день голая под моей собственной одеждой, разве ты не заметил?

Майкл застонал.

— Зачем ты мне это сказала? Как я теперь смогу заниматься делами, если буду постоянно думать о твоей наготе?

Засмеявшись, она отодвинулась от него, и они начали одеваться. Каждый раз, как Майкл протягивал к ней руку, она звучно шлепала по ней.

— Я просто помогаю.

— Ты меня задерживаешь.

Она поправила маленький кремовый бантик на груди. Майкл без зеркала завязывал галстук. Он бы с радостью одевался так с ней каждый день, до конца жизни.

Но этого не будет.

«После того как она узнает о твоей лжи», — шепнуло у него в голове.

— Это вода? — Пенелопа показала на кувшин, стоявший около умывальника.

— Да.

Она налила в таз воды и опустила в него ладони. Не для того, чтобы вымыть их, а просто чтобы подержать в прохладной жидкости. Майкл увидел, как она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Раз. Другой. Третий. Затем вынула руки из воды, отряхнула их и повернулась к нему.

— Я должна тебе кое-что сказать.

Девять лет наблюдая за игрой в кости, карты и прочими азартными играми, Майкл научился читать по лицам. Научился определять нервозность и возбуждение, и жульничество, и ложь, и ярость, и все прочие оттенки человеческих эмоций.

Все — кроме того чувства, что сейчас отражалось во взгляде Пенелопы, чувства, прятавшегося за нервозностью, удовольствием и волнением.

Как ни странно, именно потому, что никогда не видел его раньше, он сразу точно понял, что это за чувство.

Любовь.

У него перехватило дыхание. Он выпрямился, охваченный сразу и желанием, и страхом, и еще чем-то, о чем не хотел даже думать. Чего не хотел признавать.

А ведь он просил ее не верить ему, не возводить на пьедестал.

Он ее предупреждал.

И ради собственного здравого рассудка он не мог позволить ей сказать, что она его любит.

Потому что оказалось, что он слишком сильно хочет это услышать.

И тогда Майкл сделал то, что умел делать лучше всего, — подавил искушение. Подошел к Пенелопе, притянул ее к себе и быстро поцеловал, хотя ему отчаянно хотелось целовать ее долго. Насладиться этим поцелуем. Превратить его во что-то такое же искушающее, как пронзившее его чувство.

— Уже поздно, милая. Хватит на сегодня разговоров.

Любовь в глазах Пенелопы сменилась растерянностью, и его переполнила ненависть к себе.

Печально, но это чувство тоже становилось ему чересчур знакомым.

В дверь постучали, выручив его. Майкл глянул на часы — почти три утра, слишком поздно для посетителей. Это могло означать только одно — новости.

Он быстро подошел к двери и отпер ее, прочитав все на лице Кросса раньше, чем тот успел вымолвить хоть слово.

— Он здесь?