— Это как? — удивленно спросила Лариса, умиленно заглядывая в рот Устьянцеву.

— Что-то чуть передвинуть, что-то чуть утрировать, затуманить, — тут же объяснил Устьянцев. — Вы меня понимаете?

Лариса, слегка шокированная простотой и легкостью общения неожиданно словоохотливого любителя живописи, кивнула.

А тот продолжал с интонацией школьного учителя рисования:

— Законы геометрии здесь не всегда уместны. В живописи главное — уметь передать настроение. А для этого приходится что-то менять. Каждая удачно выверенная неточность усиливает впечатление от картины в целом. И чем больше будет подобных удачных неточностей, тем, на мой взгляд, выразительнее полотно. Это в конце концов формирует и определяет манеру художника, его стиль. А отнюдь не то, как он грунтует холст и какими кистями и красками предпочитает пользоваться. Мастер в художнике начинает проявляться тогда, когда внутри у него появляется некий стержень, который указывает направление поиска своей гармонии. Гармонии собственной души с окружающим миром. И тогда становится видно, что он любит, а чего в этой жизни органически не приемлет.

Устьянцев продолжал говорить, а Лариса на какое-то время даже забыла, зачем она сюда пришла. А когда вспомнила, то в очередной раз за время своего пребывания здесь удивилась тому, насколько не сочетались ее представления об этом человеке после знакомства с его молодцами с тем, что она видела и слышала в эту минуту.

Поначалу ей рисовалась эдакая темная личность. Невидимый, почти могущественный хозяин, отчитывающий по телефону безропотно пресмыкающихся мордоворотов, как паршивых нашкодивших недоумков.

А теперь, когда она столкнулась с ним лично, перед ней оказался образованный, обходительный мужчина, с которым было легко и просто общаться. Да и говорил-то, собственно, он один, а у нее создавалось ощущение оживленного диалога, хотя за последние две минуты она не произнесла ни слова.

Он говорил совсем простые вещи о красоте и гармонии. Говорил негромко и спокойно. Как будто помогал Ларисе выбраться из темных дебрей, куда ее коварно затащила злодейка-судьба.

При этом он совершенно не старался привлечь к себе внимание окружающих, как это откровенно делали некоторые из присутствовавших в галерее.

— Вы в общем-то правы, — вставила она. — Я мало что в этом понимаю. И мне трудно разобраться в тонкостях. Но это очень интересно, как с помощью простых приемов можно выразить сложные вещи.

— А что же вы здесь тогда делаете? — неподдельно заинтересовался Ларисин собеседник.

— Мне просто нравится смотреть, не вникая в детали, — простодушно ответила Лариса.

— Ну, в этом ничего зазорного нет, — продолжал Устьянцев с интонацией добродушного барина. — Искусство оно, так сказать, облагораживает, простите за банальность.

— Ну, если уж быть до конца откровенной, это не совсем культпоход, — призналась Лариса. — Просто у мужа моей сестры скоро день рождения, а мне не хотелось бы в очередной раз идти на торжество с чем-нибудь банальным, вроде электробритвы, парфюма или что-нибудь подобного. Тем более что он — натура незаурядная и любит сам удивлять других всякими приятными неожиданностями. В том числе и меня. Вот я и решила, что пришла моя очередь сделать что-нибудь такое… Ну, вы меня понимаете… Он сам архитектор и увлекается живописью.

— И вы решили подарить ему картину?

— Да, вы совершенно правы. Вот только я не знаю, на чем остановить свой выбор. И вообще не представляю, как все это происходит. В каких пределах может варьировать цена. — Лариса повела головой и окинула взглядом стены в полотнах.

— Не хотелось бы вас разочаровывать, уважаемая, не знаю, к сожалению, вашего имени…

— Лариса Викторовна, — услужливо вставила Лариса.

— Я — Сергей Александрович, — представился Устьянцев. — Так вот, Лариса Викторовна, не хочу вас разочаровывать, но если этот ваш родственник действительно понимает в живописи, то боюсь, что сегодня здесь достойного подарка для него вы не найдете.

— Почему?

— А потому, что это сплошь слабое подражание, — поморщился Устьянцев. — Ничего своего. Подражание всем и никому. Недоразумения. Не все, конечно, так плохо, — тут же поправился он. — Но… По-настоящему интересного я здесь не вижу.

— Жаль, — почти прошептала Лариса. — Очень жаль… И что же мне делать?

Она слегка замялась, разыгрывая роль огорошенной малоприятным известием особы, которая не знает, куда ей податься дальше.

— А вот этот Ларионов, — осторожно поинтересовалась она, — он что, действительно не очень интересный художник?

— Ну, Ларионов, как бы вам это сказать помягче… — нахмурился Устьянцев. — Он сам по себе произведение искусства. Человек умеет налаживать личные связи, производить впечатление на людей довольно-таки благоприятное. А то, что он делает… — Сергей Александрович выразительно наклонил голову набок, на лице его появилась снисходительная улыбка.

Потом он поднял ладони рук на уровень своей широкой груди и растопырил пальцы, как бы бережно поддерживая что-то, подразумевая под этим не что иное, как пустоту.