— Это его? — хриплю я.

Док кивает.

— Нашел в его вещах. Не знаю даже, зачем он его сохранил… но получилось удачно. — Док медлит. Глядя мне в глаза, он смущается еще больше — я даже не знала, что это физически возможно — Там была… записка. Он сделал этот вай-ком специально для тебя.

— Для меня? — спрашиваю я, вперив взгляд в провода на запястье.

— Там написано, что он боится за твою судьбу, если с ним что-то случится, а система Старейшин пошатнется, как он предполагает. Так и произошло.

Я не знаю, что делать с этим знанием. Орион, который пытался убить моего отца, который убил-таки двоих землян — беспомощных, замороженных и беззащитных, — переделал свой вай-ком ради моей безопасности… Внутри поднимается странное чувство — наполовину благодарность, наполовину отвращение.

— Не то чтобы мне сильно хотелось вай-ком, но нельзя сделать другой? Новый? Который не был ни у кого под кожей?

— Наши ресурсы не безграничны. Скоро родятся дети, вай-комов и на них-то уже не хватает — корабельщики с трудом находят материалы, чтобы сделать еще. К тому же использованный ребенку отдавать нельзя — со временем он начнет выходить из строя.

Ковыряюсь в металлической застежке, пытаясь снять эту проклятую штуковину.

Док дергается, но не останавливает меня. Вместо этого он говорит:

— Эми, тебе нужен вай-ком. Либо бери этот, либо будем вживлять.

— Вы не можете меня заставить… — начинаю я.

— Я не могу, — перебивает он, — но Старший сможет. И мы оба считаем — ты и сама знаешь, — что у тебя должна быть возможность позвать на помощь, если…

Моя рука застывает. Если.

Космос побери. Он прав.

Док кивает, довольный тем, что я не собираюсь срывать браслет и выкидывать его.

— В общем, я просто хотел отдать его тебе. Дай знать, если… если что-нибудь понадобится. — И он, выйдя, запирает за собой дверь.

Но я остаюсь на месте, замерев, словно опять оказалась вморожена в стеклянный гроб и лед сковал мне сердце.

«Космос побери» — это их фразочка.

Я не одна из них.

Пусть у меня на запястье вай-ком, но я не одна из них.

Нет.

Нет.

До меня доходит только спустя несколько секунд.

— Мы… остановились? — Смотрю в глаза всем корабельщикам по очереди, бессмысленно ища намек на то, что это неправда, но мрачно сжатые губы Марай слишком красноречивы.

Ох, зараза. Как я скажу Эми такое?

— И давно мы стоим? — Голос истерично срывается, но я ничего не могу поделать.

— Мы… не знаем точно. Довольно давно. Возможно, со времен Чумы. — Марай кусает губу.

— Никакой Чумы не было, — машинально говорю я. Она знает; просто ей привычней называть сумасшествие, которое разразилось много поколений назад, Чумой, поддерживая ложь, на которой покоятся основы системы Старейшин.

Позади меня продолжает стучать сердце корабля: «жжж, бам, жжж».

— Как мы можем не двигаться? — спрашиваю я — Ведь двигатель работает. — Даже я сам слышу, что голос мой звучит отчаянно, как голос ребенка, который отказывается поверить, что сказки, которые ему рассказывали, неправда.

— В общем, мы начали перенаправлять энергию с тех пор, как появился первый Старейшина. Одной солнечной лампы уже не хватает.

Заставляю себя посмотреть Марай в глаза.

— Так где мы?

Марай встряхивает головой, удивленная вопросом.

— То есть?

— Как далеко мы сейчас от Центавра-Земли? Если мы не двигались целых… много лет, значит, наши планы на приземление как минимум неточны. Так на каком мы расстоянии?

— Мы не знаем, — говорит Марай. — Мы не можем сейчас заниматься планетой. Нам нужно поддерживать жизнь на «Годспиде».

От властности в ее голосе — она только что отдала мне приказ — меня коробит.

— Мы поступим так, — командую я. — Один из вас займется навигацией. И только навигацией. Если мы поймем, сколько осталось лететь, то будем знать, какого масштаба нужен ремонт. Может, нам удастся запустить двигатель хоть как-нибудь, чтобы доковылять до планеты. Возможно, позже нам придется обсудить более жесткие меры. — Я перевожу взгляд на Марай. — Но нам придется подумать о том, как заставить корабль добраться до Центавра-Земли.