Не знаю, вправду ли брат Моисея опочил тут или нет, но это не имело особого значения. Мы пришли сюда по двум причинам: во-первых, брат Иоанн не пожелал бы похорон в любой греческой церкви патриархата Йорсалира; во всем городе не нашлось, не считая хилых несторианских и яковитских часовен, достойной Христовой церкви для нашего товарища.

Второй причиной был Ибн аль-Бакилани аль-Дауд, наместник города Йорсалир, правивший от имени Икшида, Мухаммад ибн Туга, правителя Египта, Сирии и Палестины, — как он сам утверждал.

Я слышал достаточно об аль-Дауде, чтобы понимать, сколь непрочно его положение: войск у него мало, а Икшид слишком занят, проигрывая войну против Фатимидов аль-Муизза. Не говоря уже о всех прочих местных царьках, что расплодились, точно черви, в умирающей плоти империи Аббасидов.

Нас в ту ночь окружили стражники, все в доспехах, шлемах и с копьями, их лица скрывали кольчужные бармицы, виднелись только глаза. Они явились, чтобы задержать нас — и не позволить толпе местных разорвать чужаков в клочья.

Меня и Косоглазого они увели. Нас разместили поодиночке в одной из сторожевых башен у Яффских ворот.

Под утро, когда я уже отчаялся согреться в этом стылом каменном мешке и вдосталь наслушался шебуршания мышей в соломе на полу, меня наконец вывели наружу; щурясь от солнечного света, я взобрался по витой лестнице на самый верх башни, где выскобленный дочиста деревянный пол покрывали циновки, а стены были завешаны расшитым полотном.

Меня ждал мужчина в зеленых с белым одеждах, что струились вниз, будто сотканные из воды; на плетеном поясе висел кинжал с изукрашенной самоцветами рукоятью; голову его венчал складчатый тюрбан с зеленым камнем, за который, если это и впрямь смарагд, у нас в Вике можно купить целый хутор.

— Абдул-Хассан ибн аль-Бакилани аль-Дауд, — назвался он на безупречном греческом.

— Орм сын Рерика, — отозвался я. Он вяло махнул рукой.

— Я знаю, кто ты такой. Источник неприятностей.

Не самое лучшее начало, подумал я, вспоминая слова ярла Бранда насчет того, что рано или поздно мне подпалят задницу. Я благоразумно не стал возражать и просто ждал, покуда он открывал небольшую шкатулку на столе и извлекал своими пальцами в перстнях мой оберег, молот Тора, — один кончик зацепился за потемневший от пота кожаный шнурок.

— Значит, вы не верите в Иисуса, — проговорил он, поднося оберег к глазам и пристально рассматривая. — И все же с вами христианский священник — и не ромей из Константинополя, а человек, приплывший сюда с дальних западных окраин мира. Таких редко встретишь в наших краях в эти времена.

— Мы христиане, — поправил я осторожно, — крестились в святой воде, как положено. У тебя в руках знак Христа.

— Я часто думаю, — произнес он ровно, — что мы, правоверные, лишаем себя благодати и удовольствия, не позволяя ремесленникам изготавливать вот такое. Что это, как не чудо двусмысленности? Если сей знак обозначает вашего бога, выходит, христианский Иисус, похоже, потерял свой крест и обзавелся молотком.

— Это знак Тора, — ответил я, признавая очевидное. — Он бог грома, сын Одина и защитник людей.

— Я так и думал. Вы не люди Книги, пусть этот крохотный джинн и мнится могущественнее христианского Бога. — Аль-Дауд с отвращением кинул оберег в мою подставленную ладонь. — Тебя-то он спас, а вот бог священника не позаботился о своем жреце.

Как ни странно, я понял, что эти слова меня разозлили, да еще как.

— А та женщина? Разве Аллах не был снисходителен к ней? — спросил я.

Его лицо не дрогнуло, однако он склонил голову набок, явно удивленный тем, что я знаю имя его бога.

— Она армянка и шлюха, такая же неверная, как вы или христиане. Та богиня, которой она поклонялась, ее предала, как заведено у всех ложных божеств, — проронил он сухо. — Куда интереснее то, почему она и священник погибли от руки одного из твоих товарищей.

— Когда это выяснится, мы были бы рады узнать.

Он вздохнул, задумчиво похрустел пальцами. Его глаза казались угольно-черными.

— У меня на руках двое мертвых кяфиров и несколько раненых правоверных, не говоря уже об уроне, который нанесен имуществу горожан. Едва не случился бунт. Вы провели в городе всего пару часов, пришли из пустыни или из Дамаска. Еще раз спрашиваю: почему убили священника?

Рубаха на спине промокла от пота, ибо голос наместника был весьма холоден. Я развел руками и улыбнулся.

— Спроси у убийцы. Его зовут Хальфред, и, пока не увидел его лицо после беготни по крышам — к сожалению, мы кое-что свернули на бегу, — я даже не подозревал, что это он. До сих пор я считал его другом.