Началась суматоха, упавший вопил и сучил ногами, его следовало вытащить наружу. В конце концов все бросили рубить и выбрались в ночную прохладу, задыхаясь и отплевываясь. Пострадавший — тот самый Ламби, которому Сигват выбил часть зубов, — уже умер, кровь в ране неспешно сворачивалась.

Мы переглянулись, но никто не торопился озвучивать свои мысли чернее ночи.

— Нам нужен таран, — наконец сказал я.

— С прогибом посредине, — поддакнул Финн.

— Как твой член? — уточнил Сигват.

Финн криво усмехнулся.

— Нас слишком мало, не поднимем, — ответил он, но в его глазах не было смеха.

Тут подбежал Козленок, лицо перекошенное, тыча пальцем себе за спину и не сводя с меня перепуганного взгляда.

— Одноногий упал в колодец, — проскулил мальчик.

Ятра Одина — может ли эта ночь стать еще хуже?

— Норны любят троицу, Торговец, — отозвался Финн устало, когда я выкрикнул эти слова вслух. Все потянулись к колодцу, где брат Иоанн держал за руку дрожащую женщину и вглядывался во мрак внизу.

— Она его столкнула, — объяснил монах, — когда он пытался… Ладно, не важно. В общем, он упал и не издал с тех пор ни звука.

Финн пожал плечами, взял ведро с привязанной к нему веревкой, выбрал слабину, потянул; его глаза расширились, когда он ощутил сопротивление. Он подозвал еще троих, и совместно они вытянули обратно ведро. Ноги Сумарлиди появились над краем колодца..

Его шея была сломана, на лице застыло изумление. Арабка съежилась и тихонько завыла.

— Он больше не с нами, — вздохнул брат Иоанн печально. Финн согласно хмыкнул, то ли из сочувствия, то ли от отвращения.

— Глупая смерть, право слово, — подытожил он.

А меня вдруг посетила безумная мысль, недаром я носил кольцо ярла. Если надеть на труп хороший, крепкий шлем, получится таран с прогибом посредине.

От мертвого Сумарлиди толку было больше, чем от живого; правда, когда мы взломали дверь, даже родная мать не согласилась бы обмывать это тело. Шлем вонзился ему в плоть, и снять его было уже невозможно, так что мы не стали и пробовать, а Финн убил арабку и кинул ее к его ногам — слабое утешение для мертвеца.

Брату Иоанну все это не понравилось, но остальные от него только отмахивались, а он понимал — служение Христу для них покуда в новинку — и не спорил. Меня же, не пожелавшего вмешиваться, он одарил суровым взглядом и промолвил:

— Бездна тем чернее, чем дольше ты в нее глядишь.

Это было после того, как осажденные попытались сдаться, сразу, едва мы снесли дверь. Они отчаянно голосили на своем тарабарском наречии, бросали луки и копья и протягивали руки. Побратимы, чуждые жалости, зарубили всех, мстя за случившееся этой ночью.

— Они достойны лучшего, — твердил брат Иоанн, пытаясь заставить меня прекратить бойню. Глупо с его стороны, так как я не мог этого сделать — и потому злился и едва сдерживал тошноту.

— Если крысу загнать в угол, она тоже будет драться, — огрызнулся я, ощущая, как ноздри забивает сладковатая вонь крови. Отделался от священника и пошел искать то, ради чего мы сюда прорывались. Посылка оказалась на месте, под каменным основанием жаровни в келье настоятеля. Я забрал ее, сунул под рубаху и велел уходить.

Мы задержались только для того, чтобы положить к ногам Сумарлиди и беззубого Ламби окровавленные тела арабов, а затем подожгли церковь и растворились в спасительной темноте.

Еще одно божье место сожжено, еще люди убиты. В ночном мраке сырой ветер охладил мое лицо, тошнота подкатила к горлу, и сил ее сдерживать не осталось. Я согнулся пополам, а когда проблевался, ощутил на плече чью-то руку. Я не хотел никого видеть, но не успел прогнать незваного добряка — меня скрутило снова.

Брат Иоанн похлопал меня по плечу, и я услышал напевное:

— Tacilis descensus Averno.

Сойти в преисподнюю просто.

Мать его за ногу, откуда ему знать? Ведь не он во главе этой шайки.

Я обнимал мальчишку, крохотного, будто птаха, а его тело от рыданий сотрясалось так, будто сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Хотелось обнять его как можно крепче, но это было неловко, ведь все смотрели на нас, а слов утешения не было ни у кого. Наконец брат Иоанн оторвал Козленка от меня и повел к ручью — смывать сопли и слезы.