– Как же-с. Знаю. Вот на Псковщине, неподалеку от нашей границы есть местечко, всего километра полтора овражек, а, смотришь, человека три дня нет. Потом вдруг как ни в чем не бывало явится и либо про сражение с поляками, либо про курганы нарасскажет всякого или же уверяет, что заблудился всего-то минут на пятнадцать, и со своими часами в руках доказывает. Уж и корреспонденты приезжали и…

– А здесь, у вас… поблизости нет ничего подобного?

Последовала длинная пауза, во время которой Маруся ощутила сильное желание очнуться, но, как это бывает обычно во снах, ресницы ее никак не хотели размыкаться. А может быть, она вновь просто боялась спугнуть то, что и сама искала в реальности?

– У нас-то? Да нет, ничего такого не замечено. Повешенный один бродит, [57] а так ничего. Да вы про какое «у нас» говорите-то? С той иль с этой стороны реки?

– Наверное, с этой, – как-то несколько неуверенно ответил мужской голос.

– А, где повешенный. Ну, с этой, конечно, всякое может быть, места нездоровые, Питером сильно подпорченные. А что, видели что-то?

– Шубу вашу видел!

– Так она на дело там оставлена. Кстати, вот вам ваши денежки, не переживайте и – спасибо преогромное.

– А зачем вы меня туда завели и бросили?

– Я?! Господь с вами, я вам в благодарность экскурсию по полной программе по «Другим берегам», а вы – «бросили». А потом, смотрю, устал человек, прикорнул да заснул, чего, думаю, мешать. Село близко, не заблудится, ну и ушел, у меня и другие посетители имеются. А вы разве испугались? Что ж, видно, прав был покойный Иван Александрович – ежели вера в призраки и пропала, то осадочек-то от страха и тоски остался… остался… Экий типический случай…

– Хорошо, хорошо, прав. А собаки дикие тут водятся?

– У нас, батюшка, не Австралия, чтобы диким-то водиться. А в деревнях все дикие, поскольку сами себе корм промышляют.

– Тогда последний вопрос: какие-нибудь очень-очень богатые дамы тут живут поблизости?

– Что же таким дамам делать в наших краях, где болотина да сплошные дачники?

– Ну… из прихоти, может быть?

– Из прихоти? Плохо вы таких дам знаете. Да и плохо их прихоти кончаются, да-с. Вот, помню, одна московская барынька…

Однако о злоключениях московской дамы Маруся уже не узнала, поскольку окончательно провалилась в тягучий летний сон и не услышала, как хозяин тихо выпроводил гостя, охраняя его от разволновавшегося петуха, как затем пожилая женщина указала ему на спящую Марусю, и как они улыбнулись, переглянувшись, и оставили ее спать, прикрыв вышитой старомодной гладью накидкой. И снились Марусе детские сны, волшебная сторона, где всякое дерево превращается в великана, куст – в разбойника, копны сена свободно разгуливают по полю – но нет там ни зла, ни хлопот, ни печалей…

Проснулась Маруся от кукареканья того же петуха, на закате совсем слепившего глаза своим пламенем, и пришла в ужас. Проспать полдня на чужой террасе! Она осторожно постучалась, и вышедшая женщина действительно подала ей сначала холодного квасу, а потом сказала, что хозяин давно ушел в музей, так как приехала делегация из Овстуга, и вернется теперь не раньше полуночи.

– Вы в другой раз приходите, он всегда гостям рад.

– А вы… – рискнула вдруг Маруся. – Может, вы знаете тут такого старичка с носиком-луковкой, наверняка какой-нибудь университетский на пенсии. Он еще по лесу любит гулять…

– …и красных девушек пугать! – закончила, рассмеявшись, женщина. – Эх, старый греховодник, а! – Она вытерла набежавшие от смеха слезинки. – Так это вы о нем пришли узнать? Нет, милая, не знаю, а муж знает, наверняка знает, так что вы и вправду приходите еще. Да вот хоть завтра, хорошо?

Маруся уехала несолоно хлебавши восвояси последним автобусом, так и не дождавшись Вырина, который, как ей вдруг показалось, хочет непременно сцапать того самого рыжего петуха, для чего и сидит, мерзавец, где-нибудь в засаде, наплевав на хозяйку. И она решила завтра же предупредить хозяев, а до тех пор попытаться разобраться в происходящем, тщательно разложив на разные полочки явь и сны.

Павлов, которого хозяин любезно и даже как-то принудительно под видом защиты от рыжего разбойника проводил за калитку, сел в машину совершенно обескураженный. Деньги он как-то машинально тут же вернул, но теперь ему казалось, что сделал это зря. С другой стороны, он подумал, что, наоборот, не взяв со старичка деньги, он гораздо скорее доберется до разгадки. Впрочем, теперь все равно было уже, разумеется, поздно что-либо менять в этом. Однако, хотя он как будто бы ничего толком и не выяснил, Павлову вдруг стало окончательно ясно и то, что хитрый музейщик много чего знает, но ничего просто так не расскажет. Да и что это за идиотские речи про негуманный быт? И, вообще странный дедок. Словом, оставалось одно: все искать самому, самому облазать весь район. Впрочем, решить это было легко, а вот сделать… Полужье занимает никак не меньше шести тысяч квадратных километров, по меньшей мере половина из которых леса, а по Оредеже – так особенно. Мелких же речонок вообще никто не считал. Павлов достал из бардачка карту: синими прожилками без названий была испещрена вся северная часть. Всякие там Сабы, Сабицы и Подсабки, тьфу! На это уйдет много месяцев, а зимой до многих наверняка даже не добраться. «О чем я думаю? – вдруг мелькнуло у Павлова. – Каким образом я, нормальный тридцатитрехлетний и вроде неглупый мужик, вдруг оказался втянутым в какой-то полоумный бред? С чего? И… когда?»