Мы поцеловались на прощанье, я смотрела, как она уходит, и думала: «Принесите эту клятву, ну давайте же!» Не знаю почему, но я очень остро это чувствовала.

А потом я заболела, той зимой. У меня поднялся жар, чего со мной раньше никогда не случалось. Я купалась в озере, совсем голая, и касалась кусков льда, плавающих вокруг, но разве я не делала этого раньше? И все ведь было хорошо! Вечером у меня задрожали руки, когда я снимала котелок с огня. Я была горячей и бледной, тогда я вышла на мороз ночью, меня всю трясло — зубы стучали, кожа стала как у ощипанной курицы, и я забеспокоилась: «Что это со мной?» Потому что в жизни никогда не дрожала. Я ведь рождена зимой. Я выносливая.

Я легла в хижине, вдыхая запах торфа.

В полубреду я повторяла: «Клятва! Клятва!»

Я знала, что мне поможет мальва или кервель, если их выдавить в больное горло, — но меня так трясло, и я так устала. Я скользнула взглядом по травам. А потом свернулась клубочком, подтянув колени к груди. Мне грезилось обветренное лицо Гормхул, ее розовые десны, ее голос, говорящий: «Значит, сейчас…» Я чуяла свежий запах — запах моих трав, а еще гниль, и гналась за моим оленем и за моей большезадой кобылой, а еще я видела болотников, раскачивающихся на веревках, и я прижалась ртом к коленям и плакала. Я грезила. Я бредила.

Со временем все прошло. Я поднялась и почуяла в хижине гнилостный запах, а еще обнаружила, что пропала вся белена. Ни одного листочка не осталось. Воровка, она переступила через меня, когда я спала, и забрала ее.

Долгое время я была слаба. Долгое время я была покрыта гусиной кожей — признак лихорадки или недостаток горячей еды. Я не могла ходить ни быстро, ни далеко. Еще у меня кружилась голова на склонах, так что я спотыкалась, хваталась за скалы и старый вереск, стряхивая с них снег, и я послала белую птицу лететь вверх, повторяя: «Клятва! Клятва! Клятва!» Вот что она кричала. Я слышала это слово, точно вам говорю. И когда я проламывала рукой лед в заводи, в его треске я тоже слышала слово «клятва».

Внизу, в долине, я увидела Иэна.

Камни посыпались, когда я спускалась к нему. Он услышал это и остановился. Лошадь фыркнула при виде меня, а Иэн смотрел на меня из седла. Его волосы были цвета лисьего меха, а кожа бледна, как крылья ночной бабочки.

— Корраг?

— Мне было нехорошо. Но сейчас мне лучше.

— Правда?

— Вы должны принести клятву. Пожалуйста. Птица выпорхнула из-под снега и сказала так. Она кричала: «Клятва, клятва, клятва!» И старуха прошамкала сквозь пеньки вместо зубов, что оранжевый не останется оранжевым, и я не могу выбросить это из головы. Лед сказал «клятва», когда я сломала его. Вы принесете ее?

Он осадил лошадь:

— Ты бредишь. Мелешь языком больше, чем обычно. Держись подальше — мне нужно слишком много сделать и обдумать, не хватало еще подхватить от тебя лихорадку.

— Вы принесете клятву?

— Мы должны, — сказал он. — Мы получили весть от Якова, и он разрешил нам сделать это. Для нашего же блага.

Я кивнула:

— Когда?

— Мы должны поклясться на Хогманай. Маклейн выедет на день раньше. Теперь оставь меня — пойди отдохни. Держи свою заразу при себе, женщина.

И он толкнул гаррона.

Я отступила. Я коротко улыбнулась и почувствовала себя той самой ведьмой, которой меня все считали, — грязной, полубезумной, — и я ругала себя, пока бежала сквозь тьму, цепляясь юбкой за шипы и голые ветки: «Что за дура… сассенах… Мелешь языком…»

Но утром от лихорадки не осталось и следа. Я проснулась с прохладной кожей, чувством голода и ощущением спокойствия, и, проверяя, есть ли яйца под курами, я подумала: «Ну вот и Рождество».

Маклейн ушел через четыре дня.

Я сидела скорчившись под плотно запахнутым плащом на Восточной Сестре, а на щеки и плечи мне сыпал густой снег. Я видела Маклейна внизу — его плед, припорошенный снегом, его густые волосы, белее самого снега.

Он восседал на своем коне, а трое других мужчин следовали за ним пешком.

Скалам и серому небу я сказала:

— Сделайте так, чтобы он добрался скорее. Успокойте метель и позвольте ему легко пройти весь путь.

Думая, что все налаживается, я направилась вниз, приказав сердцу успокоиться, потому что я устала оттого, что оно беспокоилось, устала оттого, что оно болело. Я улеглась на живот на ковре из оленьей шкуры.

Ночью снегопад усилился.

Итак. Падал снег, половинка луны мелькала среди туч, когда Макдоналды из Гленко проводили уходящий старый год. Они пили и целовали друг друга. В Карнохе, Инверригэне, Ахнаконе и Ахтриэхтане они уснули подле своих мужей и жен, их дети тоже видели сны, и все думали, что они в безопасности. Что их предводитель поставил подпись на бумаге и все будет хорошо. 1692 год теперь памятный для нас. Для Хайленда. Для всех, кто шепчет: «Якобит».

Я? Корраг?