Вдруг кобыла поднялась на дыбы. И заржала.

Потом я услышала, как вспорхнула птичка, — хлоп-хлоп-хлоп. Так что я повернула голову, думая: «Что там за…»

И меня схватили.

Меня схватили за горло, очень грубо, так что я начала задыхаться. Руки были очень сильные, они били и душили меня. Лошадь ржала. Та птица улетела, хлоп-хлоп-хлоп.

Я совсем не могла дышать. Из глаз брызнули слезы, а чужая рука подняла меня; мои ноги не доставали до земли, я подумала: «Здесь и умру». Но спустя миг — краткий леденящий миг — решила: «Нет, не умру». Я разозлилась. Пыталась расцарапать руку, но мои ногти были обкусаны, и тогда я потянулась назад, чтобы нащупать лицо этого человека, его уши или волосы. Я нашла его волосы. Рванула изо всех сил, а потом удалось нашарить лицо, его глаза. Я вдавила большие пальцы прямо в них. Глаза были мягкие. Мне показалось, что они лопнули под пальцами. Раздался пронзительный крик, визг, и меня отпустили. Я отползла, глотая воздух.

Он вопил:

— Мои глаза! Глаза!

Кобыла пронзительно ржала, а я жутко кашляла. Человек стонал:

— Мои глаза! Из них течет кровь! Я ослеп! Помогите!

И тогда я поняла, что он не один. И повернулась. Их было трое. Еще трое мужчин вышли из темноты, как призраки, но я знала, что это живые люди — грязные и сильно пахнущие. На них были куртки из такой тонкой кожи, а поверх навешано много ржавых лезвий и веревок, и я сообразила, кто они такие… Я помнила морозное утро и пять качающихся веревок.

Я не сводила с них глаз. Смотрела в лица, пока отползала к кобыле. У одного лицо было сливового цвета, словно покрытое ожогами, и этот человек поманил меня:

— Отдай сумку, и мы не причиним тебе вреда.

Я покачала головой. Я всегда оберегала травы Коры — всю свою жизнь.

— Мы видели ее. Отдай нам деньги.

Я сказала:

— У меня нет денег.

Он плюнул в крапивный куст. Подошел ко мне ближе:

— Никто не путешествует без денег.

Потом он вытащил свой дирк [12] и проворчал опять:

— Сумку давай.

Я различила акцент, он был шотландским; я хорошо его знала — слышала у странствующих торговцев на дорогах, что подзывали меня иногда. Однажды я купила у шотландца серебряное зеркало, ведь оно было таким красивым, и случилось это на глазах у матушки Пиндл. Она выплюнула слово «шотландец», как выплевывают слово «шлюха» или «мор».

— У меня нет денег!

Он осклабился, будто я шутила над ним. Подошел, поднял меня перед собой и прижал спиной к дереву. Он так грубо обыскивал, что у меня стучали зубы; я зарычала и плюнула ему на темя.

— Ха! — воскликнул он, обнаружив ее.

Сумку Коры.

Одним рывком вытащил ее, распахнул, и все травы выпали на землю: редис, щавель, любисток, фенхель, окопник, цветки бузины, шалфей. Рассыпались по лесной подстилке.

Я закричала. Я упала на колени и принялась собирать их. Как будто моя мать лежала на земле, и на время воцарилась тишина, лишь я бормотала:

— Нет, нет, нет…

— Тогда берите ее лошадь.

Я взвыла. Кинулась к кобыле, которая пятилась и вскидывала голову, недовольная происходящим. Я схватилась за ее гриву, но болотник вцепился в мою ногу, так что я не смогла вскочить на лошадь, а она все равно пыталась утащить меня, умница моя. Но тот человек крепко держал мой башмак, и я оказалась растянутой, словно на дыбе, а подо мной простиралась земля, и я не могла больше удерживать кобылу. Но если я отпущу ее, то они ее заберут. И я закричала:

— Проклинаю вас всех! Я вызову дьявола, и он будет в бешенстве!

Вот это был хороший ход.

Меня отшвырнули, как раскаленный уголь. Я ударилась о землю, вскочила на ноги и повернулась спиной к кобыле, расставив руки, словно пыталась спрятать ее от них, защитить. Тем четверым оставалось лишь таращиться на меня, вернее, троим, потому что четвертый все еще корчился и хныкал: «Мои глаза, мои глаза…»

Сдерживая дыхание, я в свою очередь не сводила с них глаз. Казалось, весь лес услышал меня — все птицы и насекомые, и я с опозданием подумала, что, наверное, было глупо говорить ведьмовские речи. Я бежала от охотников на ведьм, а в этом краю их, без сомнения, предостаточно.

Но слова уже прозвучали. Дело сделано.

— Ведьма?

Они посмотрели друг на друга.

Они посмотрели вниз, на травы, понимая теперь, в чем дело.

В звенящей тишине я слышала дыхание каждого из нас и кап-кап дождя. Потом они забормотали на своем шотландском. Они таращились на меня так долго, что я смутилась.

Я не сказала: «Да, я ведьма», ведь я никогда не называла себя ведьмой. Я придержала язык и, чтобы успокоить кобылу, почесала ей шею. Она это любила.

— Сколько тебе лет?

Я надула губы. Я была зла, потому что они напугали кобылу и выбросили травы Коры из сумки, а теперь наступают на них, отчего они портятся.

— Этой зимой будет шестнадцать, — проворчала я.

— Что ты здесь делаешь?

— А вы что здесь делаете?

Я дерзкая. Умею быть такой, это у меня от Коры.

Человек с лицом цвета сливы разглядывал меня:

— Английская девчонка? В женском плаще? На краденой лошади?

Мягкость ли, что появилась в его голосе, или полумрак, или долгое одиночество заставили меня заговорить с ним — не знаю. Но я сказала: