Эх, прав воевода, стоило бы пообщаться с этими гостями… Но как это сделать? Крепость свою, франки еще не восстановили, через стены перебраться можно. А дальше что? Лука говорит скрасть гостей. Легко сказать, а как пойдет все не так? Что тогда? Гнить в их тюрьме? Желания такого у Андрея не было.

Кузьма, обычно осторожный, тоже за визит к гостям, есть у него для них вопросы… А у кого их нет?

Шателена прорвала, тот вообще предложил взять город на щит. Храбрец, какой выискался. Кабан отмалчивается, но видно, что и у него руки чешутся. Даниле пофигу все, ему лишь бы подраться. Новоявленный Портос выискался. Дерусь, потому что дерусь.

С Ибрагимом не хорошо получилось, хотел как лучше, а получилось как всегда. Сына его пришлось брать в заложники. А ну, как плюнет татарин на сына, и кликнет стражу? Ведь не уйти. Положат всех.

Андрей мучил себя раздумьями, заливая страхи вином, но не пьянел. Так бывает. Все ближники вооружились и не смыкали глаз, пасясь нападения на каструм. Это трудно делать, не привлекая к себе внимания, они не одни тут постояльцы.

Булат появился в комнате бесшумной тенью, и не один. Вместе с ним пришла женщина, с головой укрытая покрывалом.

— Все исполнил, государь. Чисто, — доложил он, без спросу усаживаясь на подушку на ковре.

Слава богу, он уши не отрезал обидчику, а то и голову мог принести, с Булата станется. Вельможа умер и этого довольно. Никто не заподозрит убийство, Булат в своем деле мастер.

— А это кто? — поинтересовался Андрей, глядя на женщину.

— Ты хотел. Я привел, — татарин сдернул покрывало, и Андрей не удержался, разразился трехэтажным матом.

Перед ним стоял, абсолютно голый давешний монашек, из-за которого Андрея огрели плетью.

— Черт побери! — вырыгнул Андрей. — Укрывательство беглого раба мне не хватало! — Андрей схватился за голову.

На шум прибежал воевода и опешил. Государь сидит в кресле, обхватив голову руками, татарин сидит на ковре, с невозмутимым видом пятерней зачерпывая каймак [123] и отправляя его в рот. А напротив них стоит молодой отрок. Голый.

— Ты как тут оказался? — налетел воевода на друга. — И этот что тут делает? Кто он? — Лука засыпал татарина ворохом вопросов.

— Вкусный каймак! Хорошо, — Булат старательно вылизал пятерню.

— Ты мне зубы не заговаривай! — пробасил Лука.

— Моя твоя не понимай. Мая пришла, где хотела, — говоря это, Булат скривил уморительную рожу.

Андрей рассмеялся, следом захохотали и друзья-товарищи. Уж больно натурально татарин скопировал одного из московских боярских детей, недавно совсем выехавшего к московскому князю.

Отсмеявшись, Андрей ответил за Булата, занявшегося поеданием большого куска курта [124].

— Невольника вот, привел наш татарин. Ты бы Лука Фомич велел бы одежонку ему справить, а то голый ведь пацан.

— Исполню, — кивнул Лука и, уходя, бросил гневный взгляд на друга, сумевшего пройти мимо сторожей и не один, а с невольником на пару.

Андрей представил, какая буча ждет мужиков и ухмыльнулся. Татарин есть татарин, а Булат особенный татарин. С ним разве что, Демьяновичи сравниться могут, да Прошка еще.

— Как звать-то тебя? — спросил Андрей парня. — Молчишь? Ладно, попробуем иначе.

Андрей повторил вопрос на языке франков, то есть фрягов. Парень его понял.

— Авак, — последовал короткий ответ.

— Армянин, что ли? Читать, писать умеешь?

— Ты, государь, посмотри на его руки, — подал голос Булат.

— Я воин! — гордо ответил юноша.

— Ты раб! — жестко отрезал Андрей.

Какого черта воин делал в прислужниках в церкви? На этот вопрос парень не отвечал, хранил гордое молчание.

— Лука Фомич, — окликнул князь воеводу, в соседнем помещении распекавшего Третьяка.

— Богом клянусь, не спал я! Никто мимо меня, и прошмыгнуть не мог! — клялся тот.

Андрей усмехнулся. В чертовщину он поверил еще, когда их пытал Бартоломео. Меньше всех доставалось Булату. Он тогда еще, наплел, что-то про слово шамана. Видно, не врал, умеет глаз отводить. Вот бы научил!

— Слушаю, государь, — в дверном проеме возникла массивная фигура воеводы.

— Отведи невольника, спрячь.

Парня увели, но проблема осталась, как его вывезти из города — еще вопрос.