— Нет, нет, они все разные, только вот типы начинают повторяться.

— А? Такова жизнь, старичок. Жизнь циклична. Разве вы не заметили, вы же художник?

— Я не думал, что этот принцип относится к любви тоже.

— Он относится ко всему. Wahrheit und Dichtung [66] .

— Вы, кажется, говорили, что они плачут?

— Oui. Они все плачут.

— Почему?

— От безумной любви к вам. Черт возьми.

Гельсион подумал о процессии мальчишеских, нахальных, статных, рембрандтовских, худых, рыжих, блондинок, брюнеток, белых, черных и коричневых женщин.

— Я не заметил, — признался он.

— Обратите на это внимание сегодня, наш всемирный отец. Ну что, начнем?

Сводник сказал правду. Гельсион не заметил этого раньше. Они действительно плакали. Ему это льстило и одновременно угнетало.

— Почему бы вам не посмеяться немного? — спрашивал он.

Но они не хотели или не могли.

Наверху, на крыше «Одеона», во время ежевечерней тренировки Гельсион поинтересовался причинами у своего тренера — высокого, худощавого и подвижного человека с очень грустным лицом.

— А? — переспросил тренер. — Черт возьми. Я не знаю, старина виски с содовой. Возможно, причина в том, что происходящее травмирует их.

— Травмирует? — фыркнул Гельсион. — Почему? Что я такого особенного с ними делаю?

— Ага? Вы шутите, да? Всему миру известно, что вы с ними делаете.

— Нет, я хотел сказать… Как происходящее может их травмировать? Они же все сражаются за то, чтобы попасть ко мне, не так ли? Я что, обманул чьи-нибудь ожидания?

— Загадка. Tripotage [67] . А теперь, возлюбленный всемирный отец, займемся отжиманиями. Вы готовы? Начинайте.

Внизу, в ресторане «Одеона», Гельсион решил расспросить метрдотеля — высокого, худощавого и подвижного человека с очень грустным лицом.

— Мы простые люди, мистер Гельсион. Suo jure [68] . Вы, конечно же, это понимаете. Женщины вас любят, но они знают, что не могут рассчитывать больше чем на одну ночь любви с вами. Черт возьми. Естественно, они разочарованы и расстроены.

— А чего они хотят?

— Того же, чего хочет каждая женщина, мои любезные ворота на запад. Постоянных отношений. Брака.

— Брака!

— Oui.

— Все до единой?

— Oui.

— Ну, хорошо. Я женюсь на всех пяти миллионах двести семьдесят одной тысяче девятерых.

Но тут запротестовал главный сводник мира.

— Нет, нет, нет, юный Лохинвар. Черт возьми. Это невозможно. Даже если забыть на время о религиозных препятствиях, существует еще и человеческий фактор. Кто сможет справиться с таким гаремом?

— В таком случае я женюсь на одной.

— Нет, нет, нет. Pensez a moi [69] . Как вы сделаете выбор? На какой из кандидатур остановитесь? При помощи жребия, соломинок или станете бросать монетку?

— Я уже сделал выбор.

— Да? И кто же это?

— Моя девушка, — медленно проговорил Гельсион, — Джудит Филд.

— Так. Ваша любимая?

— Да.

— Она находится в самом конце пятимиллионного списка.

— В моем списке она всегда стояла на первом месте. Я хочу Джудит, — Гельсион вздохнул. — Я помню, как она выглядела на балу изящных искусств… Светила полная луна…

— До двадцать шестого полной луны не ожидается.

— Я хочу Джудит.

— Остальные от зависти разорвут ее на части. Нет, нет, нет, мистер Гельсион, мы должны придерживаться расписания. Одна ночь для каждой девушки, одна ночь, и не больше.

— Я хочу Джудит. Иначе…

— Этот вопрос должен быть обсужден на Совете. Черт возьми.

Вопрос обсуждался на заседании Совета Объединенных Наций дюжиной делегатов — высоких, сухих, подвижных, с очень грустными липами. Было решено позволить Джеффри Гельсиону тайно жениться на одной девушке.

— Но никаких семейных уз, — предупредил его главный сводник мира. — Никакой верности жене. Нужно понимать. Мы не можем отказаться от вашей помощи в выполнении нашей программы. Вы незаменимы.

Счастливицу Джуди Филд привезли в «Одеон». Она была высокой девушкой с темными, коротко подстриженными волосами и прекрасными ногами теннисистки. Гельсион взял ее за руку. Главный сводник мира на цыпочках вышел из номера.