— Какая отвратительная болезнь! — с содроганием произнесла Винни.

— Да. А как обстоят дела у остальных?

— Херберт Соммер в тяжелом состоянии. Доктор полагает, что он не выживет, ему сделали прививку слишком давно. Но зато маленькая девочка, побывавшая в Храме, явно идет на поправку. Слава Богу! И Агнес тоже поправляется. Резкого улучшения пока нет, она по-прежнему слаба, как тростник на ветру, но держится бодро. А в вашем отделении как дела?

— Через неделю все станет ясно. Но, насколько я понимаю в этом заболевании, у меня должен быть иммунитет к оспе.

— Я тоже так думаю, — обнадеживающе произнесла Винни. — Ты не знаешь, как обстоят дела в Сарпсборге и Фредрикстаде?

— В Сарпсборге один смертельный исход, а во Фредрикстаде — два, среди тех прихожан пастора Прунка, у кого не было прививки. Ожидаются еще смертельные исходы, потому что у многих все тело сплошь покрыто гнойниками.

— Ах, Рикард, как все это ужасно!

— Да.

— И все это по моей вине.

— Ты же знаешь, что это не так! Если бы люди позволили сделать им прививку…

— В этом вина их родителей.

— В самом начале — да. Но нет никаких оправданий тому, что человек не делает прививки, когда он уже взрослый. Кстати, я не могу понять и таких родителей. Прививки ведь делают не только от оспы, но и от многих детских болезней. И то, что родители ставят под угрозу жизнь собственного ребенка — для многих это просто непостижимо!

— Они больше думают о спасении души.

— Не понимаю, какое отношение имеет тело к спасению души, — раздражено произнес Рикард. — Сектанты смешивают одно с другим, подстрекаемые тем или иным ловким доморощенным пророком. С ума можно сойти!

Винни, которую в свое время вынудили посещать свободно-религиозную секту, не знала, что ответить. И вместо ответа она спросила:

— Среди детей есть смертные случаи?

— Пока нет. Умирают, как правило, пожилые слабые люди.

— Бедняги! Они не заслужили такой судьбы!

— Разумеется, нет. Хотя они в свое время с триумфом думали о тех, кому предстояло погибнуть в Судный день Прунка. Однако я вижу, что ты замерзла.

— Немного, это не опасно.

— У тебя лицо посинело от холода, а ведь тебе нельзя переохлаждаться. Ты же недавно болела. К тому же, у нас тут становится холодно из-за открытого окна.

— Извини.

— Ради Бога, не надо извиняться! Поговорим завтра утром. Спокойной ночи, Винни!

И она, только что так стремившаяся мысленно к нему, так желавшая, чтобы он обнял ее, вдруг почувствовала, что наскучила ему.

— Спокойной ночи… — поникшим голосом произнесла она.

Разочарованная, она вернулась в свое отделение. Но он был совершенно прав. Было так приятно снова оказаться в тепле, хотя и в таком ужасном месте.

«Что осталось от моей прежней жизни? — подумала она. — Однообразная жизнь в Баккегордене, вечный страх перед тетей Каймой и ужасное ощущение того, что жизнь уплывает из рук?

Теперь же происходит столько событий! Люди вокруг меня переживают такой страх, такие испытания, такое горе! Но кроме всего этого я сама испытываю какое-то удивительное чувство, о котором я раньше только читала в книгах и не верила, что сама когда-нибудь смогу испытать его. Неважно, выльется ли это чувство во что-то реальное — для меня достаточно уже того, что я имею право переполняться этим чувством, осознавать, что я могу испытывать такое чувство к другому человеку!

Но не обманываю ли я себя? Вернее было бы сказать, что для меня почти не важно, приведет ли это чувство к чему-то…

Человеку ведь не запрещается мечтать!»

Через два дня умер Херберт Соммер. В местной газете появился коротенький некролог с плохой фотографией, слишком старой, на которой у него были сияющие глаза, ослепительно-белые зубы и сдвинутая набекрень соломенная шляпа. Эта фотография была сделана по меньшей мере лет двадцать назад, потому что никто его не узнал.

Для всех в больнице стало ясно, что и пастор Прунк тоже не выживет.

Умер еще один из его прихожан. Из других городов поступило сообщение о трех смертельных исходах. Больше подобных сообщений не поступало, но почти все прихожане Прунка до конца своих дней остались обезображенными следами от оспы.

Среди них была и молодая Бьёрг, осыпавшая теперь Прунка проклятиями за то, что он заманил ее в пещеру. Она бранила его на чем свет стоит, пока он не умер. И тогда ее охватила глубокая жалость. Бьёрг была не способна разобраться в своих чувствах. Об умерших полагается скорбеть, не так ли? Но как же тогда относиться к той скандальной сцене, устроенной им, когда она лежала на полу с задранной до пупа юбкой и на виду у всех на ней барахтался этот жирный урод? Как он мог показаться ей привлекательным? Теперь при одной мысли о нем она испытывала отвращение. Однако он умер, к нему следовало относиться с почтением. Но как ужасно она теперь выглядит! С такой внешностью она не найдет себе подходящего жениха, возможно, она вообще никогда не выйдет замуж. Теперь ей осталось только оплакивать свою судьбу.