Я замерла, готовая пожалеть о содеянном. В этот момент раздался стук в дверь.

Он резко отступил, словно между нами выросла огненная стена, но не из-за удара, а потому что кто-то помешал. Я облокотилась о мрамор камина и старалась перевести дух, хотя мое состояние было результатом охватившей меня паники и ничего больше.

Лорд Вульфберн отошел к противоположному краю камина и ждал, пока я приду в норму. Затем сказал мрачно: «Войдите».

Дверь открылась, и в комнату вошла миссис Пендавс, за поясом позвякивала связка ключей. Увидев меня, она очень удивилась. Я молила, чтобы причиной этого удивления была неожиданность, а не мой взволнованный вид, и чтобы она не догадалась, что здесь произошло минуту назад.

— Извините, милорд. Я думала, что мисс Лейн поднялась к себе. Я принесла отчет о расходах, но это не срочно. Можно отложить.

— Мне как раз пора идти, милорд, — сказала я, пользуясь возможностью ускользнуть. — С Вашего позволения.

Он нахмурился, но не решился меня удерживать.

Миссис Пендавс сказала: «Спокойной ночи, мисс Лейн. И если позволите заметить, новая прическа Вам очень к лицу».

Так вот что бросилось ей в глаза!

— Спокойной ночи, — ответила я не своим голосом и вылетела из комнаты, словно освобождение дало мне крылья.

Только когда я, наконец, вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь, я почувствовала себя в безопасности и вспомнила о подарке. Гребни плотно держались в волосах. С облегчением я выдернула их и швырнула на постель. А сделав это, сама удивилась своей запальчивости.

Я готова была растерзать эти гребни, словно они были во всем виноваты, хотя они безропотно лежали на покрывале, не способные причинить вред. Но я их почему-то боялась.

Постепенно я успокоилась и снова могла рассуждать хладнокровно. Теперь я испытывала только смущение от осознания своего глупого поведения.

Мне было непонятно, что привело меня в состояние такого смятения и неистовства. Это не было отвращение к нему. Он всегда казался мне привлекательным. И не возмущение его характером — я всегда считала, что он сам страдает от своей несговорчивости. Мне даже отчасти было жаль его. За многие качества я его глубоко уважала, ибо ему нельзя было отказать в уме, прекрасных манерах — когда возникали соответствующие обстоятельства — и он так старался быть хорошим отцом для Клариссы.

Я не находила ни объяснения, ни оправдания своему поведению. Если мне так неприятны его ухаживания, достаточно было сказать и попросить его вести себя корректно.

Но в глубине души я знала, что если сейчас он постучит в мою дверь, я не смогу вести себя ни более спокойно, ни более разумно.

Ночью я плохо спала и утром встала в плохом настроении. С ужасом подумала о встрече с лордом Вульфберном, но решила, что верну ему гребни, не откладывая на другой день.

Посмотревшись в зеркало, я остервенело закрутила привычный узел на затылке и затянула спускавшиеся на лоб завитки с такой силой, что заболела кожа у корней волос.

Открыв платяной шкаф, выбрала самое невзрачное платье и была очень огорчена, когда убедилась, что оно не прибавило мне авторитетного вида. Оно было слишком женственным и слишком нежного цвета. Оставалось надеть черное траурное; но это означало бы расстроить Клариссу. Пришлось оставить то, в котором я была, и утешиться мыслью, что другие в данной ситуации были бы еще хуже.

В учебной комнате я появилась поздно и в плохом настроении. Кларисса что-то чертила, сосредоточенно склонившись над альбомом, выпятив губки от напряжения. Рука ее, зажав грифель, короткими быстрыми движениями скользила по странице.

— Доброе утро, Кларисса, Матильда, — сказала я. Мне казалось, что она слышала, как я зашла, но при звуках моего голоса она вскочила и поспешно закрыла альбом, чтобы скрыть набросок.

— Ты не хочешь показать мне рисунок? — спросила я, стараясь не высказывать особого интереса. — Раньше ты не прятала от меня свои работы.

Она колебалась.

— Не стоит, если сомневаешься. Она сосредоточенно думала.

— Это Матильда не хочет, чтобы я показывала, — сказала она с неохотой.

— Значит, нужно спросить разрешение у Матильды, если ты все-таки хочешь показать мне альбом.

Я ожидала, что она начнет шептать на ухо кукле, потом сделает вид, что слушает ее ответ, но она продолжала сидеть за столом, болтая ногами и опустив глаза, так похожие на глаза отца.

— Можешь просто описать свой рисунок, я смогу представить его себе.

Она решительно отказалась, что меня еще больше удивило, так как она никогда не была упрямым ребенком.

Тут же поняв, что отказ может обидеть меня, она сказала:

— Это секрет. Его знаем только Матильда и я. Мы дали друг другу обещание, что никому не скажем, но это было до Вашего приезда, Джессами.

Я улыбнулась.

— Матильда сказала тебе, что мне можно доверять?

— Она сказала, что мы можем нарисовать картину, это ведь не то же самое, что рассказать.

— Нет, конечно, — подтвердила я, уверенная, что именно это ей хотелось услышать.