– Ширвани, Ширвани… – говорит Ангел. – Я так и не понял, кто он по национальности…

– Он назвал какую-то малую народность… – пожимает плечами Сохно. – Честно говоря, я не запомнил. Есть где-то на Урале райцентр Париж…

– Нагайбакский район? – вдруг интересуется Кордебалет.

– Точно! – вспоминает Сохно. – Нагайбакский район. И национальность – нагайбак… И районный центр у них называется Париж… Ширвани рассказывал. Нагайбакские казаки в Отечественную восемьсот двенадцатого года вернулись домой после взятия Парижа и так назвали свой хутор… Ширвани из-под этого самого Парижа… Почти парижанин то есть…

Кордебалет встает, наливает себе чашку остывшего зеленого чая, выпивает залпом, морщится, как от водки, и окидывает взглядом собравшихся.

– Что? – спрашивает полковник Согрин, уже по одному этому взгляду понимающий, что подполковнику есть что сказать.

– Я видел этого Ширвани… Толя… Очень важный вопрос… Как давно он работает в ядерном центре?

– Больше полугода, – говорит Сохно, тоже понимая, что совпадение срока дает мыслям Кордебалета еще одно подтверждение. Только он еще не понимает, подтверждение чего…

– Тогда, господа офицеры, я имею честь представить вам одного из главных террористов… По всей видимости, Ширвани Андреев, выполняя такую непростую задачу, не является простым боевиком… Он один из организаторов теракта…

– А-а-ага… – произносит Пулат свою любимую фразу, всегда соответствующую моменту, когда бы он ни произнес ее. – Так оно, наверное, и есть… Только я не понял, почему ты при встрече его сразу не узнал… Или узнал, но не захотел связываться? Настроение было не то…

Кордебалет отрицательно качает головой, он почти возмущен, что его не понимают.

– Он говорит, что нагайбак… Нагайбакский район… Это моя область… Понимаешь? Я знаю тамошние места хорошо. Бывал несколько раз в молодости и в Нагайбакском районе. Да, есть там село Париж… Совсем небольшое степное село, в котором не растет ни одного каштана, в отличие от Парижа настоящего… Красивая легенда, и производит впечатление… Только районный центр в Нагайбакском районе не Париж, а Фершампенуаз… Ширвани прокололся на легенде, которую от кого-то слышал… Он никогда не жил там…

– Зря, значит, генерал Астахов так волновался… – говорит Согрин сосредоточенно. – Сразу отправим запрос или сначала выслушаем остальных?

– Придется выслушать, чтобы не отправлять данные частями… – говорит Сохатый. – Данных будет много, и все они любопытные…

Пулат кивает, поддерживая напарника.

– Я чувствую, что данных будет столько, что генералу придется всю ночь читать, как роман… – смеется Ангел.

Его напарник – Зураб – согласно улыбается…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В Столбове, собственно, две запретные зоны, та, что непосредственно окружает ядерный центр и где начальником дежурной смены служит Ширвани. А еще общая, чья неприкосновенность обеспечивается полком внутренних войск. В нее входит не только сам Столбов, но и земельные, и лесные угодья, окружающие старинный город. Здесь два небольших озера, искусственное водохранилище и три маленькие речки, одна из которых пересекает город по диагонали, а две других обходят его с двух сторон и уже вне зоны охраны впадают в основную почти в одном месте, сливаясь в единое русло. Местные рыбаки говорят, что ниже по течению рыба крупнее и клюет лучше, но ниже рыбачить запрещено. Хотя научный ядерный центр и не производит сброс радиоактивных отходов в речку, отведя для отработанной воды одно из ближайших озер, все же замеры показывают, что ниже по течению присутствует радиоактивный фон. И потому речка с двух сторон огорожена рядами колючей проволоки. Проволока эта защищает, как говорят инструкции, речку не от людей, которые все равно сюда ходят, рыбаки посиживают с удочками на берегу, дети из окрестных деревень купаются, а от скота, уберегая его от опасного водопоя. Но с противоположной стороны от Столбова, где речка и в ширину с трудом набирает полтора десятка метров и где вода еще не имеет радиоактивного фона, никого практически не бывает – места не рыбные, и берега для купания неудобные.

Но именно туда и ездит на рыбалку Ширвани, стремясь, как он объяснил тестю, не столько к улову, сколько к тишине и покою, к медитативному отдыху с удочкой в руках. Иван Александрович сам подсказал ему это место. Место и в самом деле красивое и спокойное. Речка со всех сторон окружена кустами, не сразу и заметишь человека, который расположился на берегу и тихо сидит с удочкой, стараясь не отпугнуть рыбу лишним шумом или движением.

Ширвани выезжает по общей шоссейной дороге, где движение, конечно, есть, но оно совсем не такое, как в городе или на других, общедоступных трассах. Через четыре километра от последнего городского квартала, выставившего крайние дома торцом в заболоченные луга, дорожные знаки предписывают сбросить скорость до пятидесяти километров в час, а потом и до двадцати. Значит, приближается КПП. Ширвани скорость, естественно, не сбрасывает. Никто здесь ее не сбрасывает, и выглядело бы это неестественно. Он тормозит только в пределах видимости шлагбаума и останавливается в пяти метрах перед ним.

У шлагбаума дежурит солдат-краснопогонник, а из будки, стоящей за обочиной, выходит в сопровождении другого солдата старший прапорщик с веснушчатым, всегда заспанным лицом. Ширвани не в первый раз с этим старшим прапорщиком встречается. И приветливо улыбается, протягивая руку, чтобы поздороваться, прямо из машины. Он знает уже, что его машину досматривать не будут. К нему здесь относятся, как к своему. Более того, старший прапорщик живет в одном дворе с Ширвани, дом стоит напротив, и подъезд смотрит на подъезд. Они и во дворе, случается, здороваются при встрече.

– На рыбалку?

Вопрос ответа и не требует, потому что на крыше машины привязаны к багажнику удочки, они сами за себя отвечают.

– Почти… – Ширвани никогда не был заядлым рыбаком, но теперь приходится – это очень удобно и не вызывает подозрений. Даже те, кто сами не рыбачат, рыбаков обычно стараются понимать. – Просто хочется в такую погоду на бережку посидеть… С удочкой… А рыба… Это дело вторичное…

Такое скромное объяснение вполне соответствует замкнутому образу жизни, который ведет Ширвани. И никого удивить не может – просто человек по натуре своей нелюдим.