— Не подходите, — сказал Калвин Фидлер, — я не хочу, чтобы вы ко мне приближались. — А потом объяснил: — По-моему, я никогда не любил, чтобы ко мне подходили слишком близко.

Яша больше не сделал ни шагу. Он стоял совершенно спокойно под направленным на него взглядом, но Бред заметил, что он чуть-чуть согнул колени.

— Вы ведь физик? — спросил Калвин Фидлер.

Яша засмеялся.

— Когда-то изучал физику, — объяснил он. — Очень давно.

— Разве учёным-физикам не приходится задумываться над природой времени?

— Говорят, да.

Калвин Фидлер продолжал его разглядывать.

— Но я всего лишь врач… — Он помолчал, покачав головой. — Был врачом. А врачи не учёные, как вы, они не сильны в теории, как вы, учёные-теоретики. Но…

Яша почти неприметно двинулся вперёд.

— Не подходите ближе, — сказал Калвин Фидлер.

Он погрузился в глубокое раздумье. Потом встряхнулся.

— Но… — снова начал он. И опять замолчал.

— Но что? — тихо спросил Яша Джонс.

Калвин вышел из забытья, поднял голову.

— Но если я в теории времени и не силён, у меня было его достаточно. Я целых двадцать лет о нём думал.

— Да? — спросил Яша и наклонился, вслушиваясь.

— Пожалуйста, не подходите ближе, — сказал Калвин, голос его звучал просительно.

— Вы говорите, что у вас было много времени, чтобы думать о времени, — с интересом сказал Яша. — И что же вы открыли?

— Вы, пожалуй, сочтёте это трюизмом, — сказал Калвин. — Но это не так. Я могу сказать, что время — это мера жизни, а жизнь — мера времени, и если вы не проводили дни и ночи, пытаясь измерить эти несоизмеримые величины, измерить их друг другом, тогда вы ничего о них не знаете. И ничего не знаете о себе.

Яша Джонс легонько кивнул. Вид у него был серьёзный, задумчивый.

— Вы меня поняли? — спросил Калвин, впившись взглядом в лицо Яши Джонса. Свет, падавший сзади, блестел на высоком лысом черепе, глянцевом от ночной жары.

— Да, — помолчав, сказал Яша.

— Нет, не поняли, — брюзгливо бросил Калвин, словно возражая тупому ученику. — Ни черта вы не знаете. Если бы я мог вам объяснить. Нет, если бы я мог вас ввести в мою личную лабораторию, которая в просторечии зовётся тюрягой, где бы вы подверглись опыту, который я… — Он замолчал, размышляя.

— Думаю, что все мы имеем представление об этой лаборатории, — мягко возразил Яша Джонс, — и зовётся она вовсе не тюрягой. Она зовётся…

Вдалеке снова завыли сирены.

— Воют сирены, — сказал Бред.

Калвин Фидлер секунду прислушивался. Сирены смолкли. Он снова повернулся к Яше Джонсу.

— Как же она зовётся? — спросил он у него.

— Моим «я».

Калвин Фидлер снова брюзгливо помотал головой.

— Послушайте, если вы дни и ночи пытаетесь соизмерить несоизмеримое, вы мучительно жаждете того момента, когда, если перефразировать Библию, несоизмеримое обретёт соизмеримость. — Он требовательно наклонился к Яше. — А вы знаете, когда это бывает?

— Когда?

— В тот миг, когда обе несоизмеримости перестают существовать, но ещё не достигли несуществования. Скажите, мистер Джонс, ну да, вы, Яша Джонс, неужели даже при всей вашей малоопытности вы никогда не жаждали этого момента?

Глаза Калвина Фидлера сверкали. Он весь напрягся.

— Отвечайте же! — приказал он резко, вся его вежливость пропала.

Потом он овладел собой. Он казался смущённым, испуганным собственной грубостью.

— Извините, — сказал он. — Я чересчур разговорился. — Он снова помолчал. — Я ведь не разговаривать сюда пришёл.

И вдруг Бредуэлл Толливер расхохотался. Он затрясся от смеха, рот на погрубевшем лице, жёлтом от усталости и тошноты, был разинут, и оттуда вырывался смех. Он тыкал пальцем в Калвина Фидлера, но, превозмогая смех, говорил Яше Джонсу:

— А ведь всё сбылось, Яша, всё сбылось!

Калвин Фидлер уставился на него с неприязненным любопытством.

Но смех, вырывавшийся из горла с клёкотом, как кашель, не унимался.

— Ага, Яша Джонс, — с трудом выговаривал Бред, — вы отвергли мою разработку сценария, сказали, что неважно, как что-то происходит в жизни, — так ведь вы говорили? Ну а что вы теперь скажете, Яша Джонс? Ведь всё сбылось!