Шрифт:
Маленький «пленный» Фабианек, который начал понимать, что он и есть тот самый немецкий кайзер, задрожал; на его лице появилось выражение беспомощности и страха.
Фабианек действительно был немцем.
Во время оккупации Польши [7] его мать Стефа жила с немецким унтер-офицером и от него родила Фабианека.
Фабианека все ненавидели и презирали. Особенно глубоко его ненавидел старый сапожник.
Каждый бил, клял и мучил Фабианека. Иначе как Швабом его не называли. Если что-то пропадало, говорили: не иначе Шваб стащил; что-то ломалось: это Шваб натворил.
7
В ходе Первой мировой войны территория Царства Польского была в конце 1915 г. оккупирована Германией и Австро-Венгрией. Оккупация продолжалась до ноября 1918 г.
С трех лет несчастный ребенок перестал плакать, будто осознав, что плач ему не поможет. Своей детской душой и разумом он понял, что всякий может его бить, клясть и поносить, потому что он — шваб, немец.
Страшно и стыдно было глядеть на то, как дети или взрослые его бьют.
Ребенка били кулаком, ремнем, палкой и всем, что попадалось под руку.
Фабианек сносил побои молча, тихо и безропотно. Его глаза умоляли прекратить, но в них ни разу, насколько я помню, не появилось ни слезинки, ни следа, ни проблеска слез.
Он был слабым мальчиком с узкой грудью и большой круглой головой на тонкой и длинной шее.
Поскольку дети стыдились с ним играть, он привык быть один, сам с собой, держась в стороне ото всех.
У него были свои потайные, темные уголки, где он играл один, делал кукол из теста, лепил из глины человечков и зверей.
Когда дети ловили его в этих укрытиях и ломали или отбирали его кукол, человечков и зверушек, он делал вид, будто его это не касается, и молча, не моргнув глазом, не спеша, вставал и уходил на поиски другого укрытия, чтобы заново натащить туда теста и глины и заново налепить человечков, лошадок, львов и котят.
На его тупом, почти неподвижном, застывшем лице не видно было ни малейших признаков боли, досады или огорчения.
Из его души было вырвано всякое желание, всякая воля к сопротивлению, к тому, чтобы не давать себя донимать и мучить.
Я заметил, что этот ребенок убегает от солнца, избегает дневного света, словно боясь, что в ясном свете солнца его увидят; увидят его, Фабианека, которого никто не должен видеть, который обязан ото всех держаться подальше, потому что он — Шваб.
Его тянуло в темноту, в тень, ко всему, что напоминало о ночи и укрытии.
На его лице не было ни капли солнца, ни следа дня и света.
Он был своего рода человеком-червем, который вечно должен находиться в темных уголках, скрытых местах, потаенных щелях.
Мне, лежащему на тюфяке, было любопытно посмотреть на то, что произойдет с несчастным ребенком.
Глаза старика становились все более дикими, блестели все ярче; они источали ядовитую ненависть.
Его непреходящая вражда к немцам, которых старик проклинал при всякой возможности, распалила его сердце так, что не осталось ни капли рассудка.
— Они разрушили нашу страну! — продолжал он кричать хриплым, возбужденным голосом. — Нашу святую страну, которую Христос благословил всяким благом и изобилием; нашу королеву Ванду [8] они загнали в волны Вислы; сотни лет держали они нас в порабощении и вечно замышляли нас истребить, стереть с лица земли; они послали христианскому миру сатану Мартина Лютера, дабы отравить чистую христианскую веру!
Его воодушевление росло с каждой минутой.
8
Легендарная королева поляков, дочь основателя Кракова князя Крака. Ее земли подверглись нападению германского князя, который хотел взять ее в жены. Не желая выходить замуж, Ванда утопилась в Висле.
— Боже! — старик внезапно упал на колени перед иконой. — Я прославлю имя Твое до края земли, ибо теперь предал Ты в руки мои врага моего. Восхвалю Твое величие везде, где являет свое сияние солнце, и во всяком месте, где встречу свет дневной, вознесу Тебе молитву! — провозгласил он богатым, сочным, поэтическим языком душевнобольного и, сложив молитвенно руки, склонился перед иконой.
От изумления и ужаса «солдаты» оцепенели и, разинув рот, с замершим от страха сердцем, не отводили взгляда от старика.
Двое детей, державших «кайзера» за плечи, еще сильнее и глубже вдавили пальцы в его тело, прикрытое только грязной рваной рубашонкой и драными штанишками, подвязанными веревкой.
Фабианек наконец понял, к чему идет дело.
Лицо его побелело, как у покойника. Оно оцепенело от ужаса, рот искривился, глаза еще сильнее вылезли из орбит, а зубы застучали.
Быстрым движением старик поднялся с колен, прыгнул, как кот, к плетеной корзине и достал из нее белую простыню и толстую веревку для развешивания белья.