– Ты ранена? – спросил Игнис, чтобы оборвать повисшую паузу.

– Нет, – она спрыгнула с камня, засучила рукава, показала чистые руки. – Даже ссадины зажили.

– Ты удивительно колдовала, – щелкнул пальцами Игнис. – Удивительно. Не думал, что когда-нибудь увижу подобное.

– Может быть, и не увидишь, – вздохнула Бетула, – но я не колдовала.

– Не колдовала? – не понял Игнис.

Отчего-то теперь, в это самое мгновение, рядом с хрупкой белобрысой прайдской девчонкой, он сам себе казался хрупким и маленьким. Юным и бестолковым.

– Не колдовала, – кивнула Бетула. – Я пела. И теперь пою. Но теперь мне плохо. Хуже, чем на том поганом корабле. Я хлебнула чужой крови.

– Чужой крови? – возмутился Игнис. – Тебя едва не убили. Едва не вонзили в тебя клинки. Это были враги! Они хотели нашей смерти. Меня, правда, хотели еще и поймать. Но были готовы убить. Или ловили тебя?

– Тебя, – качнулась, словно от ветра, Бетула. – Но это ничего не значит. У тебя внутри это… Если тебя ловили, то лишь затем, чтобы убить в другом месте. Они надеются поймать это… Но я хлебнула чужой крови. И это плохо. А клинки… – она показала дыры на куртке, – в меня вонзились. Но это ерунда. Плохо от крови. Я не была готова.

– Разве можно к этому подготовиться? – спросил Игнис.

– Можно, – кивнула Бетула. – Очень толстая кора, очень длинные корни. Корни, которые уходят так глубоко, что кровь никогда не достигает их. Но на это нужно время. Не бойся, я сделаю это для тебя.

– Для меня? – не понял Игнис. – Толстая кора? Длинные корни? Это не тяжело, жить с толстой корой? Ты с собой хочешь это сделать? А если я попрошу, чтобы ты осталась такой, какая ты есть?

– Принц, – она постаралась улыбнуться. – Тяжело не от коры, а от кроны. У каждого есть толстая кора и длинные корни. Кто-то гнется от ветра, а кто-то ломается. Кто-то засыхает в суровую зиму, а кто-то засыпает. Кто-то гниет в сезон дождей, а кто-то цветет. Идем. И не бойся, я всегда буду такая, какая я есть. Просто я – разная. Твой меч, который я пестую, он не должен пить кровь. Проливать – да, куда ж без этого, иначе прекрасные цветы не обретали бы шипы на стеблях, но не пить. Это трудно, но можно. Я сделаю…

Они спустились в долину за час. Не считая старого холодного кострища, следов человека в ней не было. Да и сама долина казалась зеленой только сверху. Вся зелень была в кронах. Среди камней поднимались три десятка искривленных суровой зимой сосен, на валунах курчавился серый мох. Зато на противоположном краю долины гремел водопад, шлифуя камни и ускользая бурным потоком в узкую расщелину. Игнис набрал воды в бутыли и мех, а Бетула упала на руки, долго и жадно пила, потом стянула одежду и шагнула под упругие струи. Поглядывая за спутницей, которой был неведом стыд, Игнис умылся сам, затянул узлом волосы на затылке и разложил содержимое мешка на камнях. Оценив запасы еды, сгреб все обратно, проверил крепление кинжалов на поясе, потом разулся и опустил ноги в воду. Бетула искрилась, мерцала водяной лилией в струях не меньше часа. Но когда выбралась наружу, и мгновения дрожи не появилось на ее тонких губах.

– Хорошо, – прошептала она чуть слышно и распласталась на нагретых солнцем камнях возле Игниса. – За неделю я бы выгнала из себя всю чужую кровь, но времени мало. Хотя все одно – неделя пути до Ультимуса.

– До Ультимуса? – переспросил Игнис.

– Город так называется, – объяснила Бетула. – Граница Галаты на перевале, но для них она в Ультимусе. Дальше горы, то есть почти ничего. И мы с тобой идем из этого ничего. Неделю еще идти. За неделю и на ходу выгоню… Может быть, но потом мне будет нужен отдых. Иначе я усну.

– Как так уснешь? – замотал головой Игнис.

– Как засыпают деревья зимой, – прошептала Бетула. – Ведь ты спешишь домой?

Она посмотрела на спутника со странным, непонятным сожалением.

– И что? – он не мог понять ее печали.

– Там никого нет, – прошептала она.

– Где? – не понял Игнис.

– В Лаписе, – бросила она коротко.

– Откуда ты знаешь? – насторожился принц.

– Вода принесла мне это, – закрыла глаза Бетула. – Но больше я не скажу ничего. Эту песню я не хочу слушать.

– Куда они делись? – повысил голос Игнис.

– Не мучай меня, – попросила Бетула и запела. Беззвучно.

Они спускались с гор ту самую неделю. Бетула надела на себя платье, подаренное Моллисом, повязала на голову платок, обратившись в прайдку-подростка или в чекерку-подростка, Игнис не мог сказать точно. В снятую одежду она завернула можжевеловую щепку, обратив ее в бесформенный сверток и баюкая на коротких привалах. На третий день вдоль дороги начали попадаться небольшие деревни, то ли галатские, то ли прайдские. Возле них паслись овцы, бегали собаки, которые не лаяли, а лишь настороженно смотрели на проходящих. Иногда из домов, сложенных из серого камня, выходили люди и тоже смотрели на путников. Бетула брала Игниса за руку и шептала:

– Не поворачивай головы.

– Почему? – не мог он понять.

– Им страшно, – отвечала она. – Они страшатся всего. А когда человеку страшно, он делает глупости. Может запустить камень из пращи, стрелу, бросить нож. Страх и глупость рождают зло.

– Что это за народ? – спрашивал Игнис. – Прайды?

– Нет, – мотала она головой. – Возле их домов нет ни одного священного дерева. Я уж не говорю о священных рощах. Это хапирру.

– Хапирру? – удивился Игнис. – Разве этот народ не стерся без остатка?