Женщина чуть помолчала, снова хлебнула из бутылки, пожаловалась:

– Вторая уже. Никак не могу опьянеть. И слез нет, чтобы оплакать Эсоксу, – помолчала еще немного и добавила: – Меня не обидела твоей настороженность. Я бы поступила так же. Пусть боги пошлют тебе стойкость.

У мертвеца обнаружился ярлык паломника. Деревяшка была выкрашена охрой, с одной стороны теснящиеся руны обозначали название древнего вирского города с самых первых времен – Иалпиргах, с другой – не было ничего, как будто хозяин ярлыка не миновал ни единого дозора. Глеба встряхнула снятое с мертвеца верхнее тряпье, собрала горсть отлитых из бронзы, крохотных, на половину пальца, ключей.

– Ключи от Иалпиргаха, – проговорила она глухо, ссыпая добычу в кожаный кисет.

– Ключи от города? – не поняла Кама, которую тошнота уже выворачивала наизнанку.

– Как бы ключи от города, – объяснила Глеба, мрачно глядя в яму, в которую был сброшен мертвец. – Даже ключи от Храма. Это не бродяга, а проповедник. Проповедник Храма Света. Интересно, как он пробрался в Кагал, не отметив ярлык? Другого ярлыка у него нет.

– И что же он проповедовал? – спросила Кама.

– Вечный свет и блаженство, – захихикала Глеба. – Тот, кто поддается на его посулы, получает бронзовый ключик. И идет с ним в Иалпиргах. Тот, кто не поддается, умирает. Так говорят.

– И что там? – спросила Кама. – Что в Иалпиргахе?

– Не знаю, – отрезала Глеба и полезла в яму. – Может быть, их там сажают на золотой трон? А может быть, скармливают собакам. Я там не была и не жажду. Но придурков с такими ключами на шее встречала в детстве. Все они шли в сторону этого проклятого места, но никто не вернулся оттуда. Эх, лучше бы я закончила свою жизнь, нянча детишек Эсоксы. Я не знаю, как ты это понесешь на своем лице, но если у тебя это получится, считай, что самое страшное в твоей жизни уже позади.

– Нет, – не согласилась Кама. – Страшное не может быть позади. Только впереди.

Они отправлялись ранним утром, хотя собираться начали затемно. Пару раз Кама лишалась чувств, пока надевала на себя одеяние мертвеца. Потом, уже ложась на прикрытую соломой собственную одежду и мечи, Кама отказалась хлебнуть вина и просто закрыла глаза. Колдовать на бесчувствие, на оцепенение, на беспамятство было нельзя. Следовало перенести и это. Хотя бы для того, чтобы, выжив, понять, как близок тлен к каждому. Перед глазами встали лица матери, отца, братьев, сестры. Наставник, чей меч упирался ей в бок, мелькнул, чтобы погрозить воспитаннице пальцем. Фламма, Лава, даже Тела. Ее смертельный враг смотрела на нее внимательно и неотрывно.

– Увидимся, – прошептала Кама и в ту же секунду услышала голос Глебы:

– Пора.

Сначала гнилая плоть легла на ее руки. Арба и все вокруг, весь город тут же наполнился невыносимой вонью. Затем Глеба побрызгала на мертвецкое одеяние водой, чтобы освежить его. И после этого, прежде чем набросить на страшный груз кусок мешковины, опустила на лицо Камы трупную личину. Вонь забила нос. Тягучая мерзость потекла по губам. Ресницы слиплись. Судорога схватила за грудь и скрутила в жгут все – лоно, нутро, грудь, глотку. Сердце словно замедлилось, но зато стало бить громко и больно. По вискам, в затылок, в лоб, в ключицы, в печень, в колени.

– Двинулись, – прохрипела Глеба, и арба заскрипела по каменистой тропе.

Дакитка добралась до ворот не раньше чем через час, и этот час показался Каме бесконечным. Сначала она пробовала считать шаги Глебы, которая едва не скрежетала зубами, скатывать арбу с покойником с горы оказалось куда труднее, чем закатывать ее в гору пустой. Затем шаги Глебы стали казаться Каме звуком весенней капели, срывающейся с кровли лаписского замка. Вот она сама, еще совсем юная, выбегает на галерею, открытую к снежным пикам Балтуту, и ждет, когда солнце окрасит их в разные цвета. Вот королева-мать Окка ковыляет мимо нее, совпадая со все той же капелью, потому что не только королева, но и любая женщина и даже мужчина на склоне лет должны ходить. Ходить, что бы ни случилось. Каждый шаг отодвигает от пропасти, в которую скатывает нас время. Так Окка говорила каждый день, но когда обходила замок по галерее, то не говорила ничего, хотя и не упускала случая взъерошить темные с рыжим отливом волосы внучки. Но сейчас она взъерошить их не могла, потому что поверх волос внучки лежала гнилая плоть. Наверное, Окку это удивило, потому что она вдруг заговорила с Камой или еще с кем-то чужими даккитскими словами и чужим голосом и обозвала Каму или еще кого-то такой бранью, которую маленькой принцессе было непозволительно не только знать, но и слышать, а затем сквозь весеннюю капель прорезался скрип колес, Кама посмотрела на старуху Окку и увидела, что вместо ног у нее деревянные колеса и что старуха становится все дальше, а скрип не утихает, и вот уже старухи не видно вовсе, а скрип продолжается и продолжается, разрывает Каме голову, взлетает куда-то и вместе с глотком свежего воздуха обращается голосом Глебы:

– Ну, ты меня удивила, принцесса. Всего я могла ожидать, но того, что ты уснешь…

…Арба стояла на берегу узкой речки, даже ручья. Кама сползла на гальку, брезгливо стряхнула с рук ошметки гнилого тлена и начала срывать с себя трупную ветошь, пока не сорвала все и не упала лицом в ледяную воду, одновременно пытаясь прополоскать губы, рот, уши, глаза, но не глотнуть ни капли, пока не останется ни запаха, ни даже памяти о запахе.

– Иди сюда, – позвала ее Глеба, которая сунула принесенную на теле Камы мерзость в мешок и теперь набивала его камнями. – Да не бойся, иди сюда. Эту дрянь я сейчас брошу в болотце, тут, за взгорком. Три десятка шагов. С дороги видно, но я осторожно. Иди сюда. Да, ты красавица, каких поискать… Уж не знаю, насколько обижен на тебя Фамес за удар по его затылку от Эсоксы, но слюну по твоему поводу он пускает определенно. Иди сюда. Вот, в этом кисете мыльная смесь. Только не трать всю, мне тоже следует привести себя в порядок. Но сначала глотни из бутыли. Нет, это не то пойло, что я глотала вчера. Это дорогое пойло из Тимора. Крепчайший квач. Глотни. Сейчас только это промоет тебе глотку. И умойся тоже, пойлом этим умойся сначала. Только глазами не хлопай.

Тиморское пойло обожгло глотку, но Кама уже промывала им же лицо, а потом подхватила горсть мыла и начала яростно намыливать тело. Вскоре и Глеба присоединилась к ней. Но только через час, опустошив на двоих и бутыль крепкого вина, и переодевшись в чистое, спутницы были готовы продолжать дорогу.

– Перебираемся на ту сторону ручья, – сказала Глеба, закатывая арбу в кусты. – Дорога, конечно, не слишком пригодная для прогулок, но так будет спокойнее. До наших лошадок нам еще пару десятков лиг, а там посмотрим, какой путь выбрать. Если что, ты моя дочь. По дороге я тебе расскажу, откуда мы, как зовут, как зовут наших соседей и как мы подавились собственными невзгодами. А идем мы в крепость Баб к Хаустусу.