— Носилки. Пациента в операционную. Быстро. Готовьте растворы по третьей схеме. Восьмая сложность. Ступень одиннадцать.

Ого, подумалось мне. Отпрыгался, Рэмбо носатый. Третья схема по грианской системе нарушений работы человеческого организма — отравление. Восьмая сложность — кажется, нервно-паралитические яды. А одиннадцатая ступень из двенадцати означает, что в течение получаса мне предстоит необратимо превратиться в смиренный и довольный жизнью овощ вроде редиски, в лучшем случае — морковки. И это при хорошем раскладе и с глубочайшим упованием на профессионализм корпоративного медика.

Если же наш добрый доктор окажется не на высоте, ввысь понесется отягощенная нехилым кармическим долгом душа гнусного бумагомараки Носферату Шатова. И это в том случае, если перед тем, как начать кипятить меня в котле с прочими лжецами, прелюбодеями и, кстати, убийцами, мне позволят издали взглянуть на райские ворота и послушать звон апостольских ключей.

Хотя, возможно, мне предстоят такие страдания, что ложь и гордыня, как наиболее мелкие прегрешения, будут прощены и температуру под котлом на градус-другой убавят.

— Стоп, стоп! Какая одиннадцатая ступень?! — Машка подбежала ко мне, присела возле носилок, на которые меня усиленно пытались затолкать. Анна стояла рядом, пока еще не понимая всей серьезности ситуации. Я покорно лег, видя перед собой только ворс ковра и ножку Машкиного стола. Под ножку забилось что-то блестящее. Доктор сделал шаг назад, освобождая начальнице место рядом со мной, налетел ненароком на стол, задел ботинком привлекшую мое внимание блестку.

Радужное крылышко бабочки тотчас пристало к его ботинку.

— Шатов, миленький мой, — зашептала Машка, обнимая меня. Доктор вкатил мне несколько уколов и приготовился отдать приказ поднимать носилки, но Машка не заметила. — Фе, да лучше бы я сдохла здесь, наркоманка проклятая, чем так, — зашептала она. — Не смей умирать. Не смей.

Я гладил Машку по голове и в медленно наступающей дымной темноте видел только полные страха глаза моей любимой.

Мой разум не слишком серьезно отнесся к операции. Организм тоже не подкачал. Если уж не удалось сдохнуть от саломарской дряни, то чего бояться вполне привычного земной и неземной науке яда. Во внутренней клинике «Нако» мне оперативно заштопали ногу и несколько раз прогнали через всевозможные фильтры выделенные мне природой литры крови. Благо действие яда удалось вовремя блокировать.

Но вместо того чтобы отключиться и отдохнуть, мое сознание все крутило и крутило передо мной в сером бреду детали этого дела. И они наконец сложились. Так четко и явственно, что я — пожалуй, впервые за последние двадцать лет — заплакал.

Чья-то рука, холодная и очень нежная, прикоснулась к моему лицу. Меня рвануло обратно из дымной бездны. Я открыл глаза и увидел над собой голубоватый потолок палаты и встревоженное лицо Анны.

— Привет, — сказала она, вытирая ледяными пальцами мои влажные щеки.

— Это она сделала, — проговорил я, поднимаясь. Меня не так-то просто заставить оставаться в постели, когда я способен двигаться и думать. Лучше бы уж прикрутили скотчем или приковали, чтоб не совался под ноги. Хотя, пожалуй, в том состоянии, в котором я находился, ваш покорный слуга вырвался бы из любых пут и понесся по коридору, бледный, звеня цепями. Может, в таком виде у меня оставалось бы больше шансов миновать пост охраны.

Но цепей не нашлось, и вид у меня был скорее жалкий, чем устрашающий. Нога еще сильно болела и почти не сгибалась — медленно отходило обезболивание. Но я сумел довольно быстро подняться и начал одеваться, отчего-то даже не подумав о присутствии Анны. Она не стала отвечать на мою фразу, только опустила глаза, дожидаясь, когда я закончу.

— Что с ней? — наконец набрался я смелости для главного вопроса.

— Комиссар арестовал, — подтвердила Анна мои худшие подозрения. — «Агнец» действительно по всем базам проходит как прогулочный корабль молодоженов. Ее пришлось взять под стражу, чтобы не выдавать властям первого материка.

— Уже предъявлено обвинение… в убийстве Греты?

Анна отрицательно покачала головой:

— Я все время была с тобой. Не успела еще поговорить с комиссаром. Может, ты сам? Кажется, ты знаешь что-то, чего я не знаю. Расскажешь?

Я рассказал. Про блестку на ботинке доктора, про фотографию, которая была в стеклянной рамке, а потом — в металлической, о подозрении Магдолы, что Марь — наркозависимая. Я сложил перед ней весь пазл из хранившихся в моей памяти мелочей.

— Я уверен, Ань, это Машка убила Грету. Точнее — не совсем она. Наркотики, нервы, тот ад, в котором она боролась за материк, пока я наслаждался жизнью на Земле. Мы — ее единственный шанс на спасение. Вместе мы можем придумать, как ее вытащить!

Анна покачала головой, но я не позволил ей говорить: