Я представлял Эверса другим: рослым красавцем с томным васильковым взором и ямочкой на подбородке, как у героических космолетчиков прошлого. Я специально посмотрел в дороге, что на него можно накопать в сети, и приготовился к встрече с полновесным альфа-самцом.

На первый взгляд все вышеупомянутое было в наличии: и ямка на подбородке, и взгляд, и широкие плечи. Но под васильковыми очами подозреваемого залегли темные тени, героический подбородок обметало едва приметной щетиной, плечи поникли, а сцепленные в надменно-деловом жесте пальцы дрожали.

— Я знаю, о чем вы хотите поговорить, господа, — начал он, едва мы покончили с приветствиями и проводивший нас в кабинет молодой человек в сером костюме скрылся за дверью. — Я не убивал Грету Эрн. Я… любил ее.

Я понял, что верю ему. Анна и комиссар, по всей видимости, оказались не так доверчивы. Под их холодными взглядами Эверс совсем растерялся, и я понял, почему Гретхен говорила о своем ухажере с такой мягкой материнской снисходительностью. За фасадом бравого космолетчика скрывался обыкновенный клерк средней руки, который, в этом я был уже полностью уверен, любил Грету. Но кто знает, насколько это чувство мешало его хозяевам и может ли он им противостоять.

— Мы соболезнуем вашей утрате, — дежурным тоном произнес Ситтон.

— И приложим все усилия к тому, чтобы отыскать того, кто виновен в смерти женщины, которую вы любили, — ласково продолжила Анна, стараясь сгладить впечатление от сухой деловитости коллеги.

Эверс кивал, вновь и вновь повторяя, что понимает — это наша работа, и постарается помочь следствию и ответить на все вопросы.

— Вы были вчера на квартире госпожи Эрн? — поинтересовался Ситтон. Анна достала из сумочки свой дежурный блокнот. Я наблюдал за выражением лица Энди, отмечая про себя едва заметные изъяны его героического облика. Маленькие, почти женские уши; то, как он щурился, вглядываясь в лица собеседников, — скрывал, что немного близорук; навязчивое движение пальца, словно он крутил на нем невидимый брелок.

— Вчера я был у Греты только утром. Предупредил, что не приду ночевать — накопилось много работы с отчетами. Она не расстроилась, ответила, что у нее тоже есть над чем поработать. Последнее время она была очень увлечена какой-то идеей и порой сама оставалась в лаборатории или по ночам рассчитывала что-то на компьютере дома. Мы встретились днем, пообедали вместе в кафе, а потом я отправился сюда и просидел до утра. Хотел пойти домой, побриться и переодеться, но тут мне сказали, что ее… что с ней… что она…

Он замолчал, не в силах выговорить страшного слова. Я похлопал его по руке, чтобы хоть как-то утешить, но вышло только хуже. Он дернулся, словно обжегшись, и посмотрел на меня едва ли не зло.

— Вы ведь Шатов? — спросил он, словно прозрев. — Тот самый Шатов, о котором она так много вспоминала. Что вы делаете здесь? Я не желаю разговаривать о ней… с вами! Уходите, прошу вас. Иначе сотрудничества не будет, — последнюю фразу он адресовал комиссару.

Комиссар извинился, не меняя вежливо-равнодушного тона, и заверил беднягу, что без меня с моим «допуском» никак не обойтись. От упоминания о том, что Гретхен оставила «допуск к телу» не ему, а какому-то носатому ухарю из желтой газетки, Эверс окончательно вышел из себя и принялся орать что-то на адской смеси английского, французского и чиггийского, так что мой «апостроф» не справлялся и только истерично попискивал, давая понять, что не может найти русский аналог того или иного выражения.

Анна и комиссар поднялись и пошли к выходу. Всем своим видом Ситтон демонстрировал, что не станет спорить. Он сказал, что пойдет по соседним кабинетам, выберет шишку побольше и повонючее — и мистеру Эверсу придется сотрудничать даже с настверским диктатором Ориенто Гуаче-Сайком и его хвостатой кликой, не то что с мирным хомо сапиенс-сапиенс по имени Носферату Шатов.

Я жестом остановил Ситтона, подошел вплотную к бранящемуся Эверсу. Анна сделала шаг в мою сторону. Кажется, она была уверена, что Эндрю ударит меня. Тогда его можно будет забрать в участок, даже несмотря на все те бумажки, что мы подписали в лабиринте этого дома. Думаю, она, даже не отдавая себе отчета, надеялась, что он мне врежет. Это было бы хорошо для следствия. Гретхен проломили голову явно в состоянии аффекта.

Я взял Эверса обеими руками за предплечья. И вместо того чтобы вырваться и с размаху влепить мне по моим носатым мордасам, он тотчас замолчал и хмуро уставился мне под ноги.

— Ну что за цирк, в самом деле, — сказал я примирительно. — Вы любили ее. Без нее теперь так плохо, что вам хочется убить любого, кто тревожит вашу рану. Перестаньте, Эндрю, этим вы ничего не добьетесь, только заставите уважаемых господ из охраны чиггийского порядка присмотреться к вам внимательнее. Кто знает, что они могут разглядеть.

В глазах Эверса мелькнула и тотчас исчезла искорка страха, но я успел заметить ее и ослабил напор, чтобы наш подозреваемый не закрылся.

— Я понимаю вас, Энди, — проговорил я тише. — Я тоже любил ее. Нет-нет, не как женщину. Мы всегда были только друзьями. Вы останетесь первым и единственным мужчиной… — Я вспомнил нашу вчерашнюю встречу с Гретой в кафе и, несмотря на внезапно заполнившую горло горечь, продолжил: — Для которого она… готова была варить суп. Вы сами понимаете, Энди. Она не могла оставить вам «допуск» из-за вашей службы. Я, хоть и журналист, имею опыт расследования подобных дел и с удовольствием намотаю на кулак кишки из того гада, который убил Грету. Просто помогите мне. В память о ней.