— Золоченые занавеси? — переспросил Де Лоо.

— Ну да, такая цветная декоративная фольга. И я, идиотка, попалась на этот трюк. Приняла за тонкую иронию.

Она допила джин и поставила стакан на ковер, на самый краешек. Стакан опрокинулся.

— Но ее и в помине не было, — пробормотала она, села и отшвырнула ногой стакан. Остатки льда вывалились на ковер, засверкали на солнце, как капельки ртути, и всепоглощающая, все больше сгущающаяся и нагоняющая тоску тишина зависла в воздухе. Она закрыла глаза, икнула, и Де Лоо поднялся. Но она затрясла головой, сжала губы и начала дышать так глубоко, что ноздри ее раздувались.

— Все, что угодно, — сказала она тихо. — Но только не эти проклятые золоченые лохмотья.

Она тоже решила встать, но сделала это слишком резко и не удержалась на ногах. Оперлась на край столика, раздавила желе, и нежный фруктовый аромат разлился в воздухе, освежая его. Де Лоо порылся в кармане халата, протянул ей бумажную салфетку. Но она даже не взглянула на нее. Погрузившись в свои мысли, она смотрела на пальцы, разноцветные от раздавленных сладостей, и, казалось, забыла про него и его присутствие. Он положил салфетку на софу, попрощался и направился к выходу.

В дверях он еще раз обернулся. С другого конца огромного помещения она показалась ему намного меньше, теперь она улыбалась бесцветной улыбкой с потухшим взглядом.

— Раньше, когда мы красили в детстве пасхальные яйца, помните? Руки всегда были такими. Красными, зелеными и желтыми. Только голубого не хватало. И папа всегда намыливал их мне…

Он вежливо кивнул, а она откашлялась, одернула полы жакета.

— Ну, forget it. — Зазвонил телефон, но она не обращала на это никакого внимания. Вытянув носок, она старалась поддеть свои туфли. — Неправильно думать, Симон, что с возрастом человек становится менее восприимчивым, что его уже ничто не трогает. Вранье это, и подсовывает его нам сама жизнь, чтобы мы смелее двигались дальше. Вперед и дальше.

Тыльной стороной руки она провела по своим волосам.

— Как там моя прическа?

Когда он вернулся во двор, в кухне уже было темно. Только в конторе еще горела настольная лампа, отбрасывая через стекло слабый отблеск на котлы и кухонное оборудование. Старый Поль сидел за компьютером, Годчевский смотрел ему через плечо, и Де Лоо повесил ключи от машины на щиток к другим ключам. Посреди помещения все еще висела туша оленя. Кто-то набросил ему на рога кухонное полотенце.

И в комнате отдыха, где пахло холодным сигаретным дымом и апельсиновыми корками, он тоже не стал зажигать свет. Он повесил в шкафчик свой халат и вынул ветровку; плечики ударялись о железку, и только когда он прикрыл дверцу и повернулся, он заметил, что в углу кто-то сидит, позади бутылок на столе и пустых молочных пакетов.

Он испуганно вздрогнул, но не удивился. Она сидела на стуле рядом с мусорным ведром, подтянув голые ноги на сиденье и обхватив колени руками. Вечерний свет, падавший через фрамугу из-за ее спины, оставлял ее лицо в тени, медный отблеск лежал только на волосах и на плече, где платье было порвано, и тогда Де Лоо включил неоновый свет.

Круглые трубки принялись, как всегда поначалу, неровно вспыхивать. Люцилла заморгала, подняла голову, попыталась улыбнуться, опять закрыла глаза. В волосах у нее запутались кончики бахромы и еще остатки травы. На правой скуле светился синяк, нижняя губа кровоточила. И на шее фиолетовые пятна и запекшаяся кровь. Он подтянул стул, сел, дотронулся до ее руки. Но она не только не разжала пальцы, а, напротив, еще крепче обхватила колени и уставилась на него немигающими зрачками. Суровый и мрачный взгляд из-под черных бровей.

Он отвернулся.

— Где собака? — спросил он негромко, но ответа не получил. Какой-то момент было так тихо, что стало слышно, как капают на одежду ее слезы. Он протянул руку, отвел несколько вьющихся прядей, а она коротко тряхнула головой, как бы отталкивая его. Но прежде чем пряди снова упали на лицо, он кое-что увидел в мигающем свете. В мочках больше не было золотых блесток — два рваных окровавленных следа.

— Скажи что-нибудь, — прошептал он, и она кивнула, с трудом проглатывая слюну, похоже, это причиняло ей боль. Над переносицей глубокие вертикальные складки. Он нагнулся вперед, терпеливо ждал. Запах, который, как ему показалось, он уловил, мог быть не обязательно тем, о чем он подумал. Сквозь незапекшуюся рану на губе донесся едва различимый шепот, и он приблизил ухо к ее губам, почувствовав ее дыхание.

— Хочу домой.

Долге… Вымощенная булыжником, местами заасфальтированная дорога под каштанами, слева и справа несколько серых, покрытых штукатуркой домов, при каждом хлев с мелким рогатым скотом, свиньями и домашней птицей, сады и огороды. В центре деревни большое хозяйство, в прошлом государственное, ныне разграбленное до основания, вплоть до последней оконной рамы; на обломках стены тянутся к небу две нежные березки. Плуги, бороны и старая сноповязалка ржавеют в крапиве, перед кучей навоза цветут мальвы, а на полу конторы плесневеет множество толщенных, разбухших от влажности до неимоверных размеров бухгалтерских книг. А в сене под провисшими перекрытиями в стойлах для скота, в ржавых корытах и каменных желобах плодят свое потомство одичавшие бездомные кошки.