Еще час… Чем себя занять? Сони дома нет, он в этом уверен, Элен – тем более. Надо, наверное, заехать в контору и переговорить с Полем, своим младшим партнером, который был сама любезность и такт, но у которого, увы, было превеликое множество всякого рода затруднений. И потом, Матье только что дал себе слово хранить случившееся в тайне. Значит, придется оставаться наедине с самим собой. Да, оставаться наедине с самим собой, а поскольку он к тому же проголодался, то придется угостить себя изысканным обедом одинокого мужчины. Матье не был гурманом от природы, но в данный момент намеревался им стать. Ведь перед смертью ему необходимо открыть для себя все те радости, которыми он до сих пор пренебрегал: например, радости изысканной кухни и обслуживания множеством официантов… Но после того, как Матье перебрал в уме три или четыре модных заведения, он все же направился в один из привычных ресторанчиков на Монпарнасе. Там, конечно, кулинария далека от совершенства, зато в этом ресторанчике его ждет ненавязчивая симпатия и радушная встреча со стороны метрдотеля. Он, быть может, один из тех, кто о нем пожалеет… Андре, преданный шеф-повар ресторана «Ле Глоб». Вот до чего дошло! Матье уже ищет по всему Парижу глаза, готовые его оплакать. Он ощутил себя униженным и виноватым – оба эти чувства были для него естественны, но ненавистны.

Ему вдруг страшно захотелось сделать что-нибудь глупое, и преодолеть это желание он никак не мог. Он спустился по лестнице, ведшей к туалетам и телефонам-автоматам, по лестнице, выложенной темной влажной плиткой, как большинство лестниц в парижских забегаловках. Сколько раз он, еле переводя дыхание, бежал по этим лестницам? Сколько раз закрывался в телефонной будке, чтобы переговорить или попросить к телефону ту, кого любил или с кем хотел поехать куда-нибудь или просто развлечься? Сколько раз… Да нет, пора бы наконец остановиться, изменить образ жизни, подвести воспоминаниям прошлого банальнейший и само собой разумеющийся итог. И он вошел в туалет, отделенный от коридора массивной дверью без задвижки. Чтобы никто его не побеспокоил, он закрылся на стул, после чего разделся до пояса, пристроив на этом самом стуле пиджак, рубашку и галстук. И когда кто-то два-три раза требовательно постучал в дверь, он резко и решительно ответил: «Занято!» Это подействовало.

Над раковиной висело огромное зеркало с неоновым светильником наверху, и Матье стал пристально себя разглядывать. Перед ним предстала некая малопривлекательная личность с кожей зеленоватого оттенка. Быстро переведя взгляд с лица на шею, Матье стал внимательно рассматривать свою грудь. Вглядываясь в свое отражение, он ощущал себя уродом. Все обнаженные мужчины с их жалкими членами казались ему уродливыми (и он считал почти извращением то восхищение и преклонение, с которым отдельные женщины относились к этому неуправляемому и безжалостному органу). Затем Матье стал внимательно вглядываться в тот участок тела, за которым предположительно скрывалось сердце, попытался разглядеть внешние признаки сердцебиения и наконец сосредоточил свой взгляд на конкретной точке, на промежутке между верхней парой ребер, находящемся на едва заметной линии золотистых волосков, спускающихся до самого пупка. И ему представился некий зверь, спрут, безжалостное насекомое, в данный момент вполне живое и здравствующее, увеличивающееся в размерах и втайне отращивающее когти и челюсти. Да, в данный момент во тьме внутренностей, в кровавом мраке телесного месива это отвратительное, целеустремленное, непобедимое существо готовилось его уничтожить, лишить его солнца, ветра, красоты, радости, будущего, а также прошлого. Того самого прошлого, которое уже перестало интересовать всех его близких, за исключением одной из провинциальных теток, которую он терпеть не мог, прошлого, которое исчезнет вместе с ним самим и сознанием, являющимся его средоточием. Итак, Матье во всех его обличьях: маленький мальчик, прыщеватый подросток, а позднее неудовлетворенный юноша, взрослый соблазнитель и архитектор-энтузиаст – всем этим Матье суждено умереть. Из-за этого. Именно из-за этого. И, вытянув дрожащую руку вперед, он положил указательный палец на сердце, на то самое место, где предположительно должно было бы находиться сердце, и очертил круг по периметру этой стратегически важной области. И тут он наткнулся на чудовище, точно вызвал его из мрака, после чего, яростно вскрикнув, Матье с такой силой ударил себя между ребер, что у него перехватило дыхание.

Он закашлялся, его бросило в пот и в дрожь, точно он только что выстоял два раунда на боксерском ринге. Тут Матье стал медленно, очень медленно одеваться, все еще не обращая внимания на непрекращающийся стук в дверь клиента из ресторана, достигшего предела терпения и ярости. Затем он отворил дверь и, не глядя на входящего, пропустил его мимо себя. Ополоснув лицо, Матье машинально похлопал себя по щекам, вышел и, все еще не переводя дыхания, стал подниматься по лестнице. И лишь усевшись за столик и увидев перед собой любимого метрдотеля, Матье снова обрел присутствие духа.

– Вы сегодня один, месье Казавель?

– Человек всегда одинок, – улыбаясь, заявил Матье, не без чувства глубочайшего удовлетворения занявший столик на четверых.

Окно у столика выходило на широкую магистраль, и через стекло пробивались косые лучи солнца. Да, Матье был один, но по собственному выбору. Ведь ему ничего не стоило позвонить после визита к врачу либо домой, либо Соне, либо еще кому-нибудь, и в данный момент он был бы окружен внимательными, взволнованными, вздыхающими над ним женщинами. К сожалению, ему в голову пришла пагубная идея отправиться к закадычному другу Роберу… и тут рот его скривился в саркастической усмешке. Тем не менее он совершил великолепную прогулку по берегам Сены, Сены без монументов и исторических памятников, и как раз на одной из набережных резко затормозил грузовик, который чуть не положил конец мучениям. Так Матье преодолел приступ нарциссизма, от которого ему потом стало стыдно. Возможно, то была естественная реакция в его ситуации, но Матье этого не признавал. Он не позволял себе расслабиться. Он еще сразится с этими ужасами, даже если придется обманывать себя. Какая важность! Ведь ему осталось жить всего шесть месяцев. И он не собирается их разменивать на ужасы, на переживание устрашающей очевидности близкого конца. Напротив, он, как всегда, отдастся радостям бытия, пусть даже их будет меньше, чем тех, что порождали гармонию между ним и этой планетой. Он запретит себе испытывать ужас перед смертью так же, как более или менее успешно запретил себе из гордости испытывать сожаление по поводу разрыва с Матильдой. Он не станет «калечить свою жизнь».

Метрдотель налил Матье мюскаде, легкого, искристого вина без запаха, и Матье стал пить медленно, маленькими глотками, полузакрыв глаза. Женщина, сидящая за одним из ближних столиков, стала разглядывать его не без зависти и не без удовольствия, как обычно смотрят на довольного жизнью зверя: так обычно смотрят со стороны на чужое счастье.

После двух чашек кофе, выпитых у солнечного окна, и множества добрых слов, высказанных весьма кстати ревностным Андре (он повел себя в высшей степени предупредительно после того, как Матье поведал ему о своих заботах), Матье решил уйти. Соня придет к себе домой не раньше чем через час: она уйдет из Дома моделей только тогда, когда сыграет перед клиентами все свои привычные роли. После того, как, высокомерно священнодействуя, Соня продефилирует походкой пресыщенной императрицы с соответствующим выражением лица, она отправится домой, чтобы разыгрывать там маленькую девочку, свернуться в клубочек на диване и начать жаловаться на жизнь детским голоском (как бы в наказание Матье за то, что у него никогда не было плюшевых зверушек). На протяжении последующих шести месяцев она сможет накупить их еще немало и, быть может, утешится ими после смерти своего Большого Медвежонка (таким прозвищем она недавно наградила Матье).

А пока, чем бы заняться? Идти в кино было просто невозможно: если пойти на драму, то совершенно исключено, что он вдруг заинтересуется мелкими неурядицами персонажей; если же ему попадется комедия, то вряд ли он окажется в состоянии воспринимать даже самые остроумные ходы и реплики. Абсолютно невозможно и даже немыслимо потратить столь драгоценное время на знакомство с творческой манерой кого бы то ни было из режиссеров. Более того, даже речи быть не может о фильмах «черной серии» или категории «Б», а также о бесконечной игре в джин-рамми. Ну а если пуститься в плавание в сторону Пруста, музеев или азартнейшего баккара? Тоже нет. Он отвергал мелкие развлечения, но его не интересовали и вещи крупномасштабные. Так что предстоящие шесть месяцев представлялись весьма забавными: жить предстояло на некоем промежуточном уровне. Нет-нет, на самом деле ему нужно только одно: после того как он обо всем расскажет обеим своим женщинам, ему надо будет выговориться наедине с собой. Уже давно сложилось так, что у Матье не хватало времени на самого себя, и он не мог не признать, что есть на свете странное удовольствие, странное при данных обстоятельствах, пусть даже непритязательное и непрочное, но зато утешительное. Вот именно: «утешительное». Ведь держался-то он хорошо; выдержки и терпения ему было не занимать, а излишней жалостью к себе он не страдал и потому мог оценить все попытки прямым или окольным путем докопаться до истины. Можно подумать, было заключено своего рода перемирие или достигнуто согласие между ранимым «я» и доносящимся сзади насмешливым эхом, словно позади целый набор лже-Матье Казавелей, каким-то образом возвращающих ему силы и жизнь. «Точно смерть оживит меня», – громко проговорил Матье, разговаривая сам с собой, и тотчас же разразился смехом из-за несерьезности и мелодраматичности этой формулы. И хотя он смеялся, разговаривая сам с собой, проходившие мимо пешеходы, к счастью, не оборачивались и не таращились на него с выпученными глазами. «По крайней мере, никто ничего не заметил», – вслух проговорил он, а возможно, ему уже становилось безразлично, что о нем подумают? Самое время.

Ну, ладно, если уж ему суждено стать сильным и уверенным в себе, то не исключено, что он станет человеком, трезво мыслящим, о ближайшем будущем в частности. Как ему в него вписаться? На каких условиях? О страданиях не может быть и речи. Матье сентиментальный и нежный, равно как и Матье – циник и бабник, к дуэту этих поочередно солирующих голосов, поселившихся в его оболочке, он прислушивался, находя их пикантными, – так вот, оба эти Матье были одинаково милы ему. По крайней мере, Матье казалось, что эти два воплощения, два простеньких его образа мало-помалу размываются под воздействием событий и заменяются силуэтом, изображением человека в профиль, вокруг которого свистят пули, но ни одна из них не попадает в цель. Человека изысканного и мягкого, который способен не обращать ни малейшего внимания на похвальбу или угрожающие выкрики, характерные для такого рода битв. Да, получалось, что на место Матье вставала некая его копия, – возможно, копия более точная или более соответствующая истине, чем исходная модель, а в данном случае и более соответствующая ситуации, чем все остальные копии.