— Нина, нужна помощь.

— Что такое? — удивилась она.

— Да не мне. Посадит парня его подружка.

— А что нужно от меня?

— Выведи его на прогулку и постарайся сделать, чтобы Науменко вас увидела. Она девушка режимная, скажу я тебе, и каждый вечер прогуливается от Михайловского к Тригорскому с шести до девяти.

— А что будет, когда она нас увидит?

— Беру на себя.

— Но я тоже хочу знать.

— Будет то, что, может, хоть уедет, больше ничего. Или писать перестанет. Я ей сегодня предлагал уехать — отказалась. Не хочет терять ни заработки, ни кавалера. Она пишет — он пьет. Она его топит, а он не сильно-то и виноват. Деньги с депутата снял, а рукопись вернул.

— Да-a уж, — удивилась Нина. — Везде успел. А я думала, куда он ходит, девушку свою навещает, что ли? Ревновала. Слова не сказал.

— Да я тебя, собственно, не виню. Ну как, договорились?

— Погоди. А что она сделает, когда увидит?

— Что-нибудь да сделает. Она вас на публике ни разу не видала, вы ж дома прячетесь. А тут официально, под ручку, не железная, должна обидеться.

— Хуже будет, Михаил. Она не женщина.

— Но если ей позволить делать что вздумается, его враз посадят.

— Я этого не могу, — вздохнула Нина. — Пусть все остается как есть. Он не тюфяк, с Натальей разберется, это их отношения. Я не могу вмешиваться, он сам такие вещи должен решать. Иначе какая это жизнь?

— Но она-то в вашу жизнь вмешалась.

— Она отвечает за себя, я за себя. — Нина была непоколебима.

Шишкин озадаченно развернулся и побрел назад. С простыми трюками не подъедешь… Все с проблемами, Нина тоже голову морочит. Подцепила парня, увела, а теперь хочет, чтобы он все сам решал. Непоследовательно, уходит от ответственности. Стоп. Она ведь сейчас сказала, что не в курсе авиловских махинаций с рукописью. И он ей сразу поверил. Профессиональной актрисе поверил. А если, чем черт не шутит, это на самом деле так, то нечего ждать, что рукопись вернут… Вернуть ее заинтересован только Авилов. А не факт, что она у него. Она может быть и у нее. Ну елки-палки, что за люди! Вместе живут, договориться не могут… Он ошибся, думая, что они вместе. А может, и не ошибся, а его заморочили. Ведь как актеры зарабатывают? Они играют, а ты веришь. Нина говорит, а глаза, и руки, и движения так естественны, что и сомнений никаких. Отходишь на двадцать метров — ба! Да не дурак ли ты? Сама-то она знает, где у ней черта между игрой и жизнью? Не похоже.

Авилов весь день прострадал над чистым листком. Два часа смотрел в окно, писал три слова, вычеркивал, снова смотрел, писал еще два, вычеркивал. Когда наступили сумерки, он предложил Нине: «Пошли прогуляемся». Нина отказалась, но через час просьба повторилась. Было десять вечера, солнце давно зашло. Они оделись и вышли на улицу. Авилов был одет по-летнему, теплой одежды не нашлось, и он замерз. Они завернули в бар пансионата глотнуть чего-нибудь. В баре на высоком табурете сидела Наташа и писала прямо на стойке.

— Привет, — сказал ей Авилов. — Пишем донос оперу?

Наташа хмыкнула, собрала листки и вышла, тряхнув блестящими волосами, сразу снова обхватившими голову, как шлем. Авилов с Ниной выпили по пятьдесят граммов коньяку и вернулись домой. Через полчаса раздался телефонный звонок, и Нина услышала голос соперницы.

— Рукопись у меня. Я отдам ее, если понадобится, только вам и только при одном условии: что вы оставите его в покое. Обращайтесь.

В трубке запели гудки.

Нина задумалась. Откуда у Натальи взялась рукопись? Она покосилась на сундук, откуда взяла в самолет два листа, но не встала, чтобы проверить остальное. Нина делала вид, что не знает про Сашины дела. И рукопись на месте или нет, тоже при нем не посмотреть. Но если она теперь у Натальи… Может, Александр сам ей отдал? Говорил же, когда пьянствовал, что она заходила. А зачем она ее предлагает? Да еще в обмен на Сашу. Какая-то цыганская сделка… Надо позвонить Михаилу, сказать, что рукопись у нее. Он, видно, это и имел в виду. Пусть сам разбирается, в конце концов, это его работа. Она набрала номер, но Шишкина на месте не было. Шел одиннадцатый час, на улице стемнело.

Зося сидела, скучно глядя в окно. Погода испортилась окончательно, каждый день дули ветра. Читатели прятались по домам, отпаиваясь горячим чаем: до отопительного сезона было далеко. Она включила обогреватель и принялась за ногти. В двери звякнул колокольчик, и появился Гена.

— Привет.

— Привет. — Зося глядела на него сумрачно и скучно. Он достал фляжку с псковским гербом.

— Замерзла? Хочешь глотнуть?

— Давай, — она сделала пару глотков и вернула фляжку. — Ну?

— В смысле что уезжаем завтра. Попрощаться зашел.

— Так прощай, — она отвернулась к окну.

— Так я пошел.

— Иди.

— Ну хорошо, — он осторожно переступал возле двери. — Извини, если я был не… корректен.

— Не за что… Обращайтесь.

— Может, сообразим на двоих?

— Да катись ты отсюда, козлик на веревочке…

— Сама коза…

Гена хмыкнул и вышел, дверь звякнула, означая прощание. Зося легла головой на руки и заплакала без причины. Закончился сезон, закроются пансионаты, наступит слякотная осень, потом длинная тихая зима, день за днем потекут однообразно, ты незаметно превратишься в даму с нелепыми буклями, выйдешь замуж за реставратора, а жизнь, как поезд, пронесется мимо. Зося с досады принялась за орехи, прикусила язык и снова заплакала от обиды… Пора окна мыть. Каждой весной и осенью моешь восемь огромных окон, но жизнь от этого не становится ни чище, ни светлей, не лучше. А все равно надо мыть. Она пошла взглянуть, где ведро и тряпки, нужно все приготовить, а завтра, с Богом, начнем. В двери снова брякнул колокольчик.