Она уселась поудобнее и, наморщившись от усердия, принялась рассуждать.

— Блуждающее косоглазие — это раз. От слова «блуд». Думаешь, он блудодей?

— Да, — охотно согласился Авилов. — Думаю. Живность какая-то.

— Его рыжая тетька с острыми локтями, коленками и грудями. Локти главенствуют. Как у кузнечика коленки, чрезмерно выражены. У депутата нет глаз, только очки. Нет глаз — значит, нету души? Ну что ты молчишь, правильно я истолковываю?

Авилов пожал плечами. Он отвлекся на слово «грудь», припомнив, как вчера Нина перегибалась через руку, заглядывая в глаза менту, а грудь… Но Наташка потребовала внимания.

— Тамара, ну тут все понятно. Вращательные ягодицы. Ядра. Наши жены — пушки заряжены… Она без ума от своего мужа, ты заметил? А где же возлюбленный мальчик-рыболов? И как он выглядит? Ты помнишь?

— Такой… Аполлон забетонированный, кудри надо лбом. Взгляд немигающий.

Наташа безмятежно рассмеялась.

— He-а. Не то. Ноги. Круглые женские ноги. Полноватые. Тяжелый низ.

— И что это значит?

— Я должна подумать, — она снова стала серьезной и важной. — Может, он гермафродит? — и прыснула.

Авилов не засмеялся, потому что опять отвлекся на жареную картошку. Тело его находилось возле больничной койки, а мысли то и дело отлетали на порядочное расстояние. Он думал, а вдруг Шишкин все время будет ходить к Нине ужинать?

— Точно тебе говорю, Павел Егорович хотел показать рыболова!

Наташа, оживившись, выпрямилась и подняла кверху палец.

— Поэтому при Тамаре он говорить испугался, а теперь возмутился, что опять сорвалось. Ты иди к нему и расскажи, он обрадуется, что мы поняли. Да иди же, ты какой странный сегодня… Замороченный.

— Ты тоже странная, — заметил он. — И скажи, зачем мне туда ходить? Что тебе они дались? Ты-то ведь не крала?

— Ну интересно же.

— А еще раз по голове?

— Тем более. Значит, все серьезно, никто не пошутил. А ты б чего хотел?

Он пожал плечами и отвел глаза. Спросила бы что полегче. Самое меньшее: чтобы она не ввязывалась в местные интриги. Что ее туда тянет, как осла к охапке сена… Но Наташка, оказывается, имела в виду совсем не то.

— Хотел, чтобы я была жалкой? Чтобы я тут валялась, как тряпка, а ты бы, такой добрый хороший, приходил меня жалеть. Ну хотел же, сознавайся, что молчишь? Разочарован, да?

— Ты о чем? — удивился он. — Я даже рад. Мне приятно, что ты в порядке.

Он вышел, озадаченный.

Чего она добивается? Хочет доказать, что не слишком в нем нуждается? Ну не нуждается, оно и раньше проскальзывало, теперь стало заметней. И на секс она не слишком налегает, так, все в меру. А вдруг, снова сбился с мыслей Авилов, следователь нарочно таскается к Нине? Чтобы его изводить? Дразнит? Точно. Все сговорились, чтобы его извести. Фамильная авиловская паранойя, дело известное. А Наталья веселится. Злорадствует.

На самом деле Наташа веселилась без причины, просто нервы сдали, и так выразилось. Когда за ним закрылась дверь, почему-то вспомнила, как они познакомились в СВ. Она ехала на конференцию, он — на деловые переговоры. Вечером встретились, утром расстались. Саша был в ударе. Она его ни разу больше таким не видала. Такой техники ей никто не показывал. Не просто приставал, а заставил в себя влюбиться. В нем как будто было восемь разных мужчин. Один обидчивый, как ребенок, другой, как ребенок, смешливый, еще романтический юноша, потом, когда разговоры зашли о делах, трезвый предприниматель плюс аферист… Точно перед тобой разложили пеструю карточную колоду, и та ожила, превратившись в театр. Наташа смотрела спектакль, как зачарованная. Они тогда немного выпили, слегка поссорились из-за его домогательств, снова выпили, помирились. Когда посветлело за окном, он трагично сказал: «Все. Это поражение». Наташа промолчала, а когда покидали вагон, попросила: «Дайте визитку». Так все и началось.

До Нины Авилов добрался в мрачном расположении духа. Там его ожидали несвежие вчерашние декорации. Следователь пощипывал гитару, картошка жарилась, бутылка подмигивала круглым темным боком, и настроение царило самое задушевное.

— Проходи, мы тебя поджидаем.

Авилов, всю дорогу отгонявший неприятные мысли, завелся с порога и продекламировал:

— «В нескромный час меж вечера и света, без матери, одна, полуодета, зачем его должна ты принимать?»

Шишкин смутился.

— Может, я вам мешаю?

— Это что, сцена? — удивилась Нина. — А как Наталья? Поправляется?

— Поправляется. Не уходи, Михалыч, я пошутил. Можно тебя Михалычем? — следователь кивнул, но был не слишком доволен. Взгляд был строгий и нерадостный, почти официальный.

— Михалыч, как думаешь, Наталья могла свистнуть рукопись? — задал Авилов провокационный вопрос. Шишкина следовало начинать отучать от скверных привычек. Пусть себе работает, а ходить к Нине — это уже лишнее.