Шрифт:
Молодой человек побрел к реке и скоро вышел на поросший густой травой берег. Неторопливое течение реки успокоило его. Филип сел на землю и стал смотреть на водную гладь, потом на лес вдалеке. Если бы он был птицей, он перелетел бы через реку, через лес и полетел на юг, туда, где на равнине разбросаны вигвамы, а у озера расстилается кукурузное поле и стоит школа. Если бы он был птицей, он сторонился бы кукурузного поля — там меткая рука с легкостью бросит в него камень или палку.
Филип старался угадать, что делает сейчас Витамоо. Может быть, толчет в ступке зерно, чтобы приготовить обед. Он так живо представил себе ее тонкие пальцы, гибкие руки, изящную шею, смуглые щеки и глубокие черные глаза, что у него заныло сердце.
Как-то в таверне Филип услышал песню, которую весело и лихо распевали подвыпившие гарвардские студенты. Слова этой песни запали ему в душу. Филипу песня совсем не казалась веселой, он вспоминал ее в минуту грусти и печали. И пел ее, только когда оставался один. Сейчас он пел ее для Витамоо, которой не было рядом.
Я у моря сидел, праздно слушал прибой, На ленивые волны глядел. Наблюдал, как вдали над лазурной водой Неба край поутру розовел. И послышался вдруг за моею спиной Нежный девичий голос. Летел он, звеня. Индианку увидел я с темной косой И с глазами, что сразу пленили меня. «Чужестранец, послушай, — сказала она, — Мой отец правит этой землей, За холмами мой дом, стань хозяином в нем, Я же буду твоею женой». Улыбнулся я ей, головой покачал. «Нет, — ответил, — остаться с тобой не могу, Я вернуться невесте своей обещал, Что на дальнем туманном живет берегу». «Что ж, — вздохнула, — не быть нам, как видно, вдвоем, Если ждут тебя в дальней стране. Возвращайся домой, но, целуя ее, Вспоминай иногда обо мне». Там о борт корабля с плеском билась волна. Я матросам велел поднимать паруса И на берег смотрел, где застыла она, Прикрывая ладонью от солнца глаза. Без печали о ней в море не было дня. А когда возвратился домой, Я узнал, что невеста забыла меня И что стал ее мужем другой. Индианка моя! Ты одна мне нужна. Я оставил свой дом, и семью, и друзей. И родною мне стала чужая страна, Где я счастливо зажил с любимой моей.Супружеская жизнь Присциллы с Нейтаном Стернзом не продлилась и года: через десять месяцев после свадьбы муж Присциллы заболел оспой и умер. Брак их оказался вполне сносным, и ее худшие опасения не подтвердились. Конечно, у Нейтана не было так нравившегося Присцилле светского лоска и галантных манер, зато он был предан жене всей душой. В денежных вопросах муж предоставил Присцилле полную свободу и охотно разделил с ней свое состояние. Однако не все досталось супругам поровну: Нейтан был страстно влюблен в свою жену, чего никак нельзя сказать о Присцилле. Но со временем она начала испытывать к мужу более теплые чувства, напоминавшие искреннюю привязанность. Когда он умер, Присцилла плакала, потому что потеряла друга. Чтобы утешиться и развеяться, вдова Стернз энергично взялась за управление имуществом, которое унаследовала от покойного мужа.
В своем роскошном особняке на севере Бостона Присцилла поселила Энн Пирпонт и создала юной поэтессе все условия для творчества. В бостонском обществе о двух молодых женщинах тотчас стали ходить самые разные слухи, а к дверям их дома вереницей потянулись поклонники, которые обхаживали Присциллу из-за ее денег, а Энн — за девичью свежесть и красоту. Однако все они неизменно получали от ворот поворот. Энн хранила верность Джареду, и то письмо, которое он прислал с Багамских островов, лишь укрепило ее решимость дождаться любимого. Присциллу же не интересовали романы, куда больше ее занимали хитрости капиталовложений.
Вдова Стернз оказалась очень удачливой предпринимательницей. Наделенная подвижным умом и завидной трезвостью, она мгновенно уловила, что мужчины всерьез не воспринимают женщину в качестве главы компании, и все свои дела вела через третьих лиц, неизменно сохраняя инкогнито. Начала Присцилла с вложений в конкурентов Дэниэла Коула, без особого усилия обеспечив им преимущество над преуспевающим коммерсантом. Вторым ее шагом была скупка мелких компаний и вытеснение не очень расторопных предпринимателей, что сделало ее крупным собственником. Присцилла гордилась своими успехами, ее дела пошли, и это доставляло ей определенное удовлетворение. Но не меньше вдову Стернз тешила мысль о неприятностях, которые она доставляет Дэниэлу Коулу. Главному ее конкуренту приходилось все тяжелее, суммы на ее счетах все росли. Конечно, ради этого ей приходилось допоздна сидеть над счетными книгами, что в минуту плохого настроения казалось ей ложкой дегтя в бочке меда.
Энн опустила книгу на колени и вздохнула. Услышав этот вздох, Присцилла оторвалась от своих подсчетов и записей и подняла глаза на подругу. Девушка сидела в кресле-качалке у огромного окна, выходившего в сад. Под окном пышно цвели желтые и красные розы, обсаженная живой изгородью дорожка вела к фонтану с маленьким водопадом, — эта идиллическая картинка как нельзя лучше подходила к облику юной поэтессы, полной надежд и почти детской непосредственности. Теплые солнечные лучи освещали шелковистую кожу Энн, ее ясные светло-серые глаза и милую нижнюю губку, такую пухлую, что она казалась слегка надутой, как у обиженного ребенка. «До чего она не похожа на меня», — подумала Присцилла и почти позавидовала тонкой талии Энн, ее узким запястьям и изящным рукам, с какой-то особой грацией державшим раскрытую книгу. Пожалуй, Энн выглядела бы еще более юной и невинной, если бы вместо книги в ее руках была кукла.
— Извини, Присцилла, я тебе помешала.
Присцилла махнула рукой.
— Скучная механическая работа.
Она отложила гусиное перо и потянулась.
— Я с удовольствием сделаю перерыв. Тебя что-то тревожит, дорогая?
Смешавшись, Энн опустила глаза.
— Да, — тихо сказала она. — То есть нет.
Энн снова подняла на подругу свой чистый ясный взор.
— Немного. Мне кажется… Хотя… Ай, наверное, зря.
— Умеют же эти поэты выразить свою мысль! — восхитилась Присцилла.
Энн рассмеялась и сказала проще:
— Я думаю о Энн Брэдстрит…
— Твоей любимой поэтессе?
Энн кивнула.
— Когда я читаю ее стихи, я все время упираюсь в одно и то же: жаль, что это написала не я. Это мои мысли! И как Брэдстрит умеет дарить их нам словами! Наверное, мне не стоит и пытаться.
— Глупости! У тебя прекрасные стихи.
— Ты очень добра, Присцилла, но… Вот послушай. — Она поднесла книгу к глазам и прочла:
Когда руке послушен штурвал, Вдали от земных путей Не тронет тоска души моряка, Ведь он — хозяин морей. Но если ветер злой засвистит, Померкнет неба лазурь, О тихой гавани он грустит, Что защитит от бурь.