— И словарь уже укомплектован? — вскинулся Ефремов.

— Что вы! Половины нет.

— Тогда наша квартира должна цениться выше Ворошиловграда, — заторжествовал Иван Антонович, — потому что я вам подарю по меньшей мере шесть томов словаря.

— Всё-таки он немного перевозбудился, — попеняла Таисия Иосифовна, когда муж вышел.

— Моя вина, — покаялся я.

— Пойдём, поздно уже. — Галя поднялась. — Ивану Антоновичу надо отдыхать.

Прошли в кабинет, где Иван Антонович пеленал толстенную стопу книг.

— Вы что? — вскинул он огромные продолговатые глаза.

— Нас Камилл заждался, спать не ляжет.

— Если так — не удерживаю.

Я достал книжку и протянул её Ефремову.

— Опять автограф? — засмеялся он.

— Если можно…

— Кому на этот раз?

— Сыну.

— Ему не смею отказать.

Сел за стол, выбрал ручку и стремительным почерком начертал: «Камиллу Ахметову на добрую память от автора. 4 октября 1972 г.».

Пошли одеваться. Иван Антонович ревниво следил, как я снимаю огромных размеров тапки.

— Не велики?

— В самый раз — сорок четвёртый.

— Неужели у нас одинаковые ноги?

Принялись меряться. Узкой ступне Ефремова с необыкновенно высоким подъёмом я противопоставил нечто лаптеобразное. Оправдывался:

— Нога геолога.

— Плебейское происхождение! — насмешничал Иван Антонович. — П-пристрелить из жалости!

Помог Гале надеть плащ. Заметил заботливо:

— Пора переходить на пальто, вечером холодновато. У нас на Воробьёвых горах резкие ветры. Царь Алексей Михайлович даже повелел, чтобы людишки не селились на юру. Ветрено, дескать. Заботился государь о подданных.

— А господь бог наоборот, — улыбнулась Таисия Иосифовна. — Так неудобно расположил женскую грудь — на юру. Всегда мёрзнет.

Мы топтались у дверей. Не хотелось уходить от этой лёгкости и раскованности. Обидно даже — только пришли и уже прощаться. У лидера советских фантастов даже время течёт иначе. Ещё раз утопили ладошечки в огромной кисти Ивана Антоновича. Во дворе помахали руками провожавшим из окна Ефремовым — маленькая жена на фоне громадного, контражуром, мужа.

— Слушай, старуха, — молвил я. — Давай в пятницу устроим им пельмени по-татарски? И Камилла прихватим…

— Как чудесно ты придумал, — порадовалась Галя».

…После ухода гостей Иван Антонович подсел к телефону: надо было поговорить с академиком Владимиром Васильевичем Меннером: хотелось бы, чтобы кафедра палеонтологии МГУ взялась рецензировать докторскую диссертацию Чудинова. Меннер согласился. Иван Антонович тут же позвонил Петру Константиновичу. В голосе его звучали удовлетворение и радость: наконец-то он довёл своего ученика до ума. Они разговаривали долго, около получаса. Стрелка часов приближалась к одиннадцати, когда Иван Антонович наконец положил трубку.

В это время на другом конце Москвы Галина Ахметова читала машинописные страницы романа «Тайс Афинская».

Спартак Фатыхович писал:

«А потом наступило 5 октября. Кто знает, как это было? Может быть, и так…

В четыре часа утра Иван Антонович проснулся оттого, что остановилось сердце. Несколько секунд лежал без движений, выжидая. Сердце молчало. Он хотел подтолкнуть его, как толкают не вовремя остановившиеся часы, но не смог поднять руку. «Всё, — мелькнула мысль, — броненосец пошёл ко дну… Как будет жить Таютик?..»

Он повернул голову к постели жены и постарался улыбнуться, чтобы та, проснувшись, не испугалась его неподвижного лица.

Он лежал и улыбался…»

Примчался на своём «запорожце» Аллан, прибежали Мария Фёдоровна и Чудинов, приехали друзья. Но уже не изменить случившегося: Ефремов умер так, как уходили из жизни его любимые греческие герои, — с улыбкой.

5 октября в почтовом ящике Таисия Иосифовна нашла письмо от французской школьницы. Девочка просила прислать ей роман «Туманность Андромеды» с подписью автора, чтобы поставить на полку среди книг любимых писателей. [331]

Письма, адресованные Ивану Антоновичу, приходили ещё долго. Свет погасшей звезды мчался в пространстве. В ноябре увидела свет фундаментальная статья «Космос и палеонтология»…

6 октября в Центральном доме литераторов прошла гражданская панихида, организованная Союзом писателей. Тело Ефремова кремировали, и Таисия Иосифовна горько удивлялась, почему так быстро, на второй день, вопреки обычаю хоронить на третий день.

Спешка объяснялась до боли просто: 6 октября пришлось на пятницу, рабочий день, 7-е и 8-е соответственно — на субботу и воскресенье. Те, кто отдавал правлению Союза писателей СССР распоряжение о панихиде, знали, что на похороны выдающегося писателя (в XXI веке его бы назвали культовым) в выходные соберётся огромное количество народа. Какие настроения будут высказываться и подогреваться в этой толпе? А так — раз, и панихида, и опомниться никто не успел. Вот и ленинградцы, собравшиеся было выехать в пятницу вечером, не успели проститься с другом.