Можно ли дать более достойную оценку состоянию войск? Скорее всего, можно. Но, думаю, и эта удовлетворила Ермолова, хотя для Николая I Алексея Петровича вроде бы уже и нет на Кавказе. Он поздравил с победой — «первой победой» в его царствование — только Ивана Фёдоровича.

23 февраля 1827 года Иван Иванович Дибич сообщил царю «по секрету» из Тифлиса, что строгое обхождение генерала Ермолова со здешними грузинами и армянами восстановило против него дворянство, ханов и беков, но, возможно, именно это будет иметь «выгодное для нас влияние на поведение нижнего работающего класса и, несомненно… на скорое покорение взбунтовавшихся». Конечно, главнокомандующий допускал какие-то упущения, быть может, даже ошибки, и они отразились, по мнению инспектора, на «фронтовой части», но отнюдь не затронули «дисциплину и дух войск». Здесь всё было в полном порядке.

Лучшей похвалы не придумаешь. Низы кавказского общества не везде пошли за своими князьями, ханами и беками. Некоторые, предпочитая уйти под защиту русского оружия, к мятежу не примкнули. Злоупотреблений начальник Главного штаба не обнаружил, как и «нежелания Ермолова выполнить волю государя». Он считал достойными оправдания и похвалы и строгость главнокомандующего, умеющего быстро утихомирить бунтующих горцев, «и его сношения с разными особами в Персии».

Дибич писал о прежней строгости Ермолова, поскольку пока не получил ни одного примера в доказательство его жестокости. Думаю, однако, он не мог не понимать, какого сообщения ждёт от него государь Николай Павлович…

И ещё, может быть, самое важное из того, что вынес начальник Главного штаба из повседневных бесед с Ермоловым: он сразу же отверг обвинение его хотя бы в косвенной причастности к движению декабристов. Когда разговор коснулся этой темы, Алексей Петрович откровенно сказал:

— Иван Иванович, в молодые годы я позволял себе резкие суждения, но, клянусь, они никогда не касались правительства, а только начальников, которые казались мне несправедливыми. Да, снисходительно относился к молодым людям, в которых замечал дарования, не слишком навязчиво осуждал их за глупую болтовню. Может быть, это и послужило основанием для оскорбительного заключения, что я разделяю их мысли. Я наивно полагал, что самое звание и лета мои должны защитить меня от подобных подозрений, тем более что ни один из моих офицеров не был причастен к заговору. Якубович, вовлечённый в него князем Сергеем Волконским, уволился из корпуса ещё до мятежа и укатил в Петербург. Кюхельбекера я сам выслал с Кавказа…

Алексей Петрович замолчал. Молчал и Иван Иванович.

«Я удостоверился, — заключает Дибич своё донесение на высочайшее имя, — что обвинение генерала Ермолова в своём отношении есть совершенно неосновательное»{672}.

Я уже обмолвился выше, что Дибич не мог не понимать, какого сообщения от него ждёт государь Николай I. Конечно, понимал, поэтому скоро «состряпал» нужное, в котором, хотя и признал несправедливость обвинений Ермолова Паскевичем, однако указал на мелкие его ошибки, которым теперь придал характер «значительных упущений» и посоветовал заменить его другим человеком, ибо от него «нельзя ожидать блистательных действий».

Кем заменить знаменитого генерала Ермолова? Дибич намекает, что Паскевич на роль главнокомандующего не подходит. Можно было бы, конечно, назначить Витгенштейна, но граф совсем не знает Кавказа, что очень плохо. Иван Иванович разрабатывает подробный план предстоящей летней кампании 1827 года, как бы желая навести государя на мысль, что лучшей кандидатуры на эту должность, чем сам он, ему не найти.

А вот любопытное свидетельство самого Паскевича, высказанное им в беседе с историком Заблоцким-Десятовским: «Барон Дибич явился в Тифлис в роли посредника между нами. Такова, по крайней мере, была официальная версия его приезда. Тайная же, его собственная цель была другая… В донесениях на высочайшее имя начальник Главного штаба, казалось, давал понять, что он один только может успешно вести дела за Кавказом, что без него они вообще не пойдут»{673}.

Иначе говоря, Паскевич более чем прозрачно намекал, что Дибич хотел сам занять место Ермолова и победоносно завершить войну с персиянами. И завершил бы! Этот немец пользовался авторитетом среди российских военачальников, и особенно при Дворе, что ещё важнее.

Император предпочёл видеть в должности главнокомандующего Паскевича. Уполномочив Дибича удалить Мадатова, Вельяминова и всех прочих офицеров, дальнейшее пребывание коих на Кавказе окажется вредным, он приказал ему возвращаться в Петербург. При этом государь настоятельно советовал сделать это спокойно, «без шума и скандала», не допуская «оскорблений». «Пусть всё совершится в порядке, с достоинством и согласно точному закону службы», — наказывал государь.

Через десять дней после того, как Дибич признался царю, что жестокость Ермолова еще не доказана, он известил Алексея Петровича о том, что государь император нашел избранные им самовольно строгие меры для удержания здешних народов в повиновении неэффективными. Доказательством этого его величество посчитал «внезапное возмущение оных при первом вторжении персиян в наши пределы». За это «злоупотребление властью» он приказал генерал-адъютанту объявить главнокомандующему Кавказским корпусом от его имени «строгий выговор».

Алексей Петрович теперь не питал иллюзий относительно своего положения: император не нуждался в его услугах, он нашёл ему замену. Поэтому 3 марта 1827 года Ермолов обратился с письмом к его величеству, в котором выразил сожаление, что не сумел заслужить его доверия, без чего полководец не может «иметь необходимой в военных делах решительности». А коль так, надо просить об отставке?

Ничего подобного, просить об отставке он не будет и предоставит его величеству самому решить, как поступить с героем Бородина и Кульма, «христианским вождем русским», коль сам назвал его так, узнав о вторжении огромной персидской армии. Он присел к столу. Из-под его пера вылились строки капризного упрямства и обиды честного человека на совершенно необоснованное недоверие к нему высшей власти: «Не видя возможности быть полезным для службы, — писал Ермолов царю, — не смею, однако же, и просить об увольнении меня от командования Кавказским корпусом, ибо в теперешних обстоятельствах это легко расценить как желание уклониться от трудностей войны, которые я не считаю непреодолимыми. Устраняя все виды личных выгод, всеподданнейше осмеливаюсь представить Вашему Величеству меру сию, как согласную с пользою общею, которая всегда была главною целью всех моих действий»{674}.