— Часовня Таинства, — проговорил Аксель, пытаясь вглядеться в царившую за аркой тьму.

С минуту монахи стояли не шевелясь, напряженные, испуганные, словно ожидали, что вот-вот из темноты выпрыгнет на них какое-нибудь кровожадное чудовище. Словно рассеяв сковавшие их чары, первым вперед шагнул Аксель. Факел он держал в вытянутой руке, как оберег от всего недоброго, что могло ожидать их во тьме. Свет прорезал тьму, и в дверном проеме стали видны погасшие свечи; они утопали в застывших лужицах воска. Затем показалась стена, изгибавшаяся влево, — здесь и начиналась собственно часовня. Теперь они увидели, для чего предназначались точильные камни.

Все стены были покрыты боевыми клинками.

Секиры, топоры, мечи, кинжалы занимали все пространство от пола до потолка. Отражая свет факелов, они мерцали, как звезды в ночи, и отбрасывали отблески в глубь часовни — туда, где из темноты показалось нечто в рост человека и столь же знакомое каждому из четверки, как черты собственного лица. «Тау», символ Великой Тайны, на их глазах превратившийся в саму Великую Тайну.

Поначалу он представился им сгустком тьмы, но вот Аксель прошел вперед, факел осветил тусклую поверхность, и оказалось, что изготовлен символ из какого-то металла, листы которого соединялись заклепками. Основание железными скобами было прикреплено к полу, в котором они увидели глубокие вырубленные канавки, расходившиеся лучами к краям помещения и там вливавшиеся в еще более глубокий сток, терявшийся в темных углах часовни. Нижнюю часть Т-образного креста обвивало увянувшее растение, которое вцепилось в его края своими высохшими усиками.

Влекомые притяжением такого знакомого и странного предмета, монахи придвинулись ближе и увидели, что вся передняя часть креста открыта: дверца соединялась петлями с его опорной балкой и удерживалась цепью, закрепленной на потолке пещеры.

Внутри «Тау» был полым, а из стенок выступали сотни длинных игл.

— Неужели в этом и заключается Таинство? — Отец Малахия вслух высказал то, о чем думал каждый из четверых.

Все они были воспитаны на легендах о том, чем может оказаться Великая Тайна: Древом жизни из сада Эдемского, чашей, из которой Иисус пил, принимая смерть на кресте, а может быть, и самим крестом с Голгофы. И вот сейчас они увидели Тайну воочию — зловещий предмет в комнате, стены которой сплошь покрыты остро отточенными орудиями убийства. Афанасиус почти физически ощутил, как их глубокая несомненная вера начинает давать трещины перед лицом этого зловещего предмета. На это он и надеялся, когда шел сюда во второй раз. Именно такое прозрение требовалось, чтобы повернуть Цитадель от ее мрачного прошлого к светлому и незамутненному будущему.

— Не может быть, — произнес Аксель. — Должно быть, в каком-то из туннелей сокрыто нечто иное.

— Но ведь это — главное помещение, — возразил Афанасиус. — И здесь знак «тау». — Он поднял глаза, отводя их от полости креста: его угнетали тяжкие воспоминания о предыдущем посещении, ибо все мысли были сосредоточены на острых шипах внутри креста.

— Похоже, что здесь было сокрыто нечто, — заявил Малахия, подходя ближе и вглядываясь через толстые стекла своих очков. — Только нет уже Посвященных, которые могли бы объяснить, что это было и в чем его священный смысл. А без них мы можем так никогда и не узнать.

— Твоя правда. Очень жаль, что их больше нет с нами на горе. — Аксель выразительно посмотрел на Афанасиуса. — Не сомневаюсь, мы все горячо молимся, чтобы они поскорее возвратились.

Афанасиус пропустил насмешку мимо ушей. Посвященных вывели из монастыря по его указанию, он принял это решение из лучших побуждений и нисколько не раскаивался.

— Вместе мы до сих пор справлялись, — твердо сказал он. — Справимся и впредь, если будем вместе. Что бы здесь ни хранилось, оно уже исчезло — тому мы все свидетели. Нам же надо двигаться вперед.

Они постояли еще немного, глядя на опустевший крест, и каждый погрузился в свои мысли. Молчание прервал Малахия:

— Самые первые хроники гласят: если Таинство выйдет за пределы Цитадели, то и всю Церковь ожидает погибель. — Он повернулся лицом к братьям, и все увидели глубокую озабоченность, сквозившую в его глазах за стеклами очков. — Боюсь, что наше открытие не предвещает ничего, кроме больших бедствий.

— Необязательно, — покачав головой, произнес отец Томас. — Наши прежние представления о Цитадели, возможно, и погибли — в метафорическом смысле. Но из этого отнюдь не следует, что и все остальное должно погибнуть в смысле буквальном.

— Совершенно верно, — подхватил Афанасиус. — Первоначально Цитадель создавалась, чтобы защитить и сохранить Священную Тайну, но ведь с тех пор она стала очень важна и во многих других отношениях. И даже если Священной Тайны здесь больше нет, это не значит, что Цитадель заглохнет или утратит свое предназначение. Можно убрать желудь из-под корней могучего дуба, а дерево все же будет расти и зеленеть. Не забывайте: прежде всего мы служим Господу Богу, а не этой горе.

Аксель отступил на шаг назад и ткнул пальцем сначала в отца Томаса, потом в Афанасиуса.

— То, что вы говорите, ересь!

— Уже сам наш приход сюда есть ересь. — Афанасиус взмахнул рукой, указывая на опустевший Т-образный крест. — Тем не менее Таинства здесь больше нет, как нет и Посвященных. Старые традиции отныне не связывают нам рук. Зато у нас есть возможность выработать новые правила и жить в согласии с ними.

— Сначала нужно избрать нового руководителя.

— Что ж, хоть в этом мы согласны, — кивнул Афанасиус.

В эту самую минуту в недрах горы возникли звуки, которые постепенно нарастали, отдаваясь в часовне громким эхом. Начиналась заупокойная месса.