Прижимая к груди книгу, переданную матерью, Габриель брел без всякой цели по улицам полуразрушенного города, и слезы оставляли дорожки на его лице, покрытом толстым слоем пыли.

Боль потери остро мучила его, глубоко вгрызаясь в незажившую рану, которую причинила ему гибель отца. Когда погиб Джон Манн, Габриель буквально сгорал от гнева и ярости. Эти чувства бурлили в нем, разжигая злость сначала на убийц, а потом — на самого себя. Габриель чувствовал свою вину, потому что не был рядом с отцом, и в мечтах представлял себе, как все могло пойти по-другому, окажись он именно там. Его душа покрылась глубокими ранами, из которых невидимо выплескивались боль и ярость, окрашивая по-новому всю его последующую жизнь. Все, чему его учили в колледже, вдруг показалось ему пустяковым и ненужным, и он бросил колледж, завербовался в армию. Габриель убеждал себя, что там его научат тому, что нужно, и он получит возможность дать выход своей злости. Ему хотелось вооружиться практическими навыками, которые в дальнейшем помогут расправиться с теми, кто убил отца. Эти навыки оденут его в непроницаемую броню, и, если снова настанет минута опасности, он сможет защитить своих близких.

Минута опасности настала.

На этот раз он был в центре событий.

И оказался не в силах противостоять врагам.

Вся полученная им боевая подготовка не помогла сделать простое дело — защитить и уберечь своих близких. Врагов было много, сильных и неуловимых. Они не выходили на открытый бой с оружием в руках, нет, они скрывались повсюду, использовали как прикрытие веру миллионов, проникали в саму атмосферу города, по которому он сейчас шел, спотыкаясь. Весь город был врагом.

Слепой от горя, Габриель брел наугад, едва переставляя ноги и стараясь только уйти подальше от больницы, не столкнувшись при этом с пожарными бригадами и с любым человеком, одетым в форму.

В конце концов инстинкт самосохранения вывел его на проспект Мелек — широкую, обсаженную деревьями улицу на границе Садового района. Здесь он еще ни разу не был — значит, и его преследователи вряд ли сюда сунутся. Тут жил единственный человек, который знал о Цитадели и ее тайнах больше любого другого, не считая, конечно, обитателей монастыря. И если переданную матерью книгу, которую он сжимал сейчас в руках, можно как-то использовать против Цитадели, эта женщина подскажет ему, как именно.

Габриель считал дома, пока не дошел до нужного. По ступенькам поднялся к входной двери, окинул взглядом улицу, убедился, что посторонних нет, и громко постучал.

Где-то в дальнем конце улицы завывала сирена охранной сигнализации, одна из многих, запущенных землетрясением, однако на эти вызовы никто не спешил. Габриель расслышал шаги за дверью; в прихожей кто-то выдвинул ящик стола. Потом шаги приблизились, в замке повернулся ключ, дверь резко распахнулась, и в лицо Габриеля, освещенное фонариком, глянуло дуло пистолета. Он отвернулся от слепящего света и хотел прикрыть глаза рукой, но тут раздался гулкий голос:

— Габриель! — Пистолет исчез, луч фонарика отвели от его лица, зато стала видна обладательница громкого голоса.

Даже в сумятице землетрясения доктор Мириам Аната была одета безупречно: на ней был обычный деловой костюм в тонкую полоску, а под ним — простая футболка. Аккуратно зачесанные седые волосы, разделенные косым пробором, придавали ей строгий вид, но женщина была явно встревожена. Глядя Мириам в глаза, Габриель почувствовал, как слабеет его воля, и отвернулся, чтобы скрыть свое лицо, исказившееся в гримасе острой душевной боли.

— Что случилось? — спросила хозяйка дома, взяла гостя под руку и провела в комнату.

— Несчастье с Катриной, — с трудом выдавил он. — С моей матерью…

Мириам обняла Габриеля, ласково потрепала по спине, зашептала что-то успокаивающее на ухо, как будто он снова стал ребенком. Это сочувствие растрогало его, тем более что строгая и сдержанная доктор Аната не была склонна к сантиментам. Габриель хотел поблагодарить ее и объяснить, что произошло в больнице, но слова застряли в перехваченном от слез горле.

После землетрясения Цитадель гудела, как потревоженный улей, отовсюду доносились встревоженные голоса. Когда земля стала содрогаться, монахи в большинстве своем уже спали. Толчки сбросили их с постелей, погнали в коридоры, где они и переждали самое худшее. Был среди них и Афанасиус, который принялся успокаивать братьев, уверяя их, что это просто подземные толчки, а не взрывы новых бомб. Едкий запах дыма из сада мешал ему убедить их в своей правоте.

Хорошо хоть не все электрогенераторы вышли из строя: горело достаточно ламп, чтобы можно было оценить нанесенный ущерб. Как выяснилось, он был на удивление незначителен. По-видимому, случившийся за десять дней до этого взрыв уже вызвал обрушение самых слабых участков горы, и землетрясение лишь всколыхнуло твердыню, словно испытывая ее на прочность. Кое-где наблюдались камнепады, и пришлось проверить библиотеку, чтобы выяснить, не пострадали ли книги. Но в остальном Цитадель стояла крепко, и заведенный порядок быстро возвращался в привычную колею. Упавшие скальные обломки убрали с дороги, и многие монахи вернулись в свои дормитории и часовни — спать дальше или молиться.

Афанасиус возвращался в свою келью, когда навстречу ему из туннеля вышел брат Аксель, кипящий от злости.

— Это все из-за тебя! — воскликнул он, ткнув в Афанасиуса пальцем. — Сначала сад, теперь вот это. Ничего такого не случилось бы, если бы Посвященные оставались в Цитадели и надежно хранили Таинство.

Афанасиус оглянулся и, убедившись, что сзади никого нет, заговорил, понизив голос, чтобы он не отдавался эхом по переходам:

— То, что ты сказал сейчас, — предрассудки. И это не делает чести тебе, одному из наших вожаков. Уж кто-кто, но ты в столь трудное для нас время должен вселять в людей спокойствие, а не сеять панику. Нам нужен порядок, а не сумятица.