Шрифт:
Его разбудили встревоженные крики. На ходу затягивая пояс, Ричард поднялся. Рядом уже были его рыцари Бартоломью де Мортимер и анжуец Андрэ де Шовинье, которые закрыли короля щитами.
– Отступаем к лошадям, государь!
Осторожно отходя, Ричард видел, как уже яростно вступил в схватку Лестер, как сбил своим копьем всадника сарацина граф Генрих Шампанский. Но сарацин было слишком много, из зарослей выскакивали все новые и новые конники, размахивали саблями, истошно улюлюкали, наседали, тесня рыцарей к берегу и стараясь отсечь от лошадей. В воздухе засвистели стрелы, и прикрывавший короля Бартоломью, вскрикнув, получил оперенную стрелу в плечо, разбившую звенья его кольчуги. Ричард подхватил его, не дав упасть, и стал отступать, понимая, что они окружены и что им придется сражаться. А на нем даже шлема не было!
И вдруг он увидел… себя – свою алую накидку, свой плосковерхий шлем с ободом в виде стилизованной короны с зубьями наподобие дубовых листьев. Даже конь под ним был тот, какого он велел оседлать сегодня для поездки в Аскалон: не белоснежный Фейвел, а темно-гнедой жеребец нормандской породы. Сейчас жеребец взвился на дыбы, и всадник в шлеме-короне, взмахнув мечом, поскакал прочь, отчаянно выкрикивая:
– Сарацины! Я – король Ричард! Вы не смеете нападать на меня. Прочь!
Его былой противник, француз Робер де Бретейль!
В облачении короля Ричарда, на его коне!
Он стремительно пронесся мимо, увлекая за собой большую часть напавшего отряда.
– Мелек Рик! Мелек Рик! – вопили сарацины, погоняя своих лошадей, легких и быстрых, которые не несут тяжеловооруженного всадника, но которым не составит труда догнать могучего боевого коня.
Бретейль же, привстав на стременах и припав к гриве, стегал гнедого с яростью, которой Ричард никогда не позволял в обращении с благородным скакуном. И ошеломленный конь уносил де Бретейля все дальше и дальше, а следом, вопя и потрясая копьями, мчались сарацины.
– Коня мне! – приказал Ричард. – Мы нагоним их, мы спасем мессира Робера!
Лестер подъехал, удерживая в поводу чалую кобылу француза, и Ричард, едва передав Андрэ де Шовинье раненого Бартоломью, тут же оказался в седле. Но сначала ему пришлось схватиться с теми из сарацин, которые прикрывали воинов, погнавшихся за мнимым Мелеком Риком. Он разил и наседал на врагов, его меч обагрился кровью, он яростно рычал, разрубая их на части, снося им головы, сшибая с седла и топча копытами храпящей лошади.
Когда все было кончено, они долго скакали в надежде догнать де Бретейля и преследователей, пока Лестер не стал кричать, что это не имеет смысла, что так они нарвутся на новую засаду. Ричард натянул поводья, посмотрел на далекие холмы, где уже развеивалась поднятая ускакавшими пыль.
– Клянусь апостолами, я выручу тебя, француз! Ты спас меня, и теперь мой долг – показать, что я ценю верных рыцарей.
До самой Яффы Ричард не проронил больше ни слова. Так же молчалив он был и по приезде. А приехав, вызвал к себе Онфруа и продиктовал ему новое послание к Саладину. Тот выводил изысканной вязью на тонкой арабской бумаге:
«Мусульмане и франки смертельно истекают кровью, страна полностью разрушена, имущество и жизни приносятся в жертву обеими сторонами. Пришло время прекратить это. Наши спорные вопросы – Иерусалим, Святой Крест и страна. Иерусалим для нас – город великого поклонения, от которого мы не можем отказаться, даже если останется только один из нас. Мы не отступим, пока страна отсюда и до Иордана не станет землей Иерусалимского королевства. Крест, который для вас всего лишь кусок дерева, не имеющий ценности, для нас – важная святыня. Если вы все это отдадите, кровь перестанет литься и мы сможем договориться о мире, в котором нуждаемся как мы, так и вы».
Ричард хотел бы обговорить все спорные вопросы при личной встрече, а где и как это произойдет, он предлагал решить Салах ад-Дину. В заключение он упоминал о своем рыцаре Робере де Бретейле, которого захватили люди султана, приняв за самого Ричарда Львиное Сердце. Ричард сообщал, что готов обменять этого рыцаря на десять находившихся у него эмиров султана.
Онфруа де Торон даже перестал писать, изумленно взглянув на короля.
– Разумно ли это, Ваше Величество? Этот француз… Когда-то вы считали его своим врагом. И отдать за одного воина десяток эмиров…
– Он был в какой-то миг королем, Онфруа. И он спас меня. Это стоит больше, чем десяток каких-то неверных султана.
После отправки письма английский Лев долго сидел в одиночестве. Но, как оказалось, этот день принес ему еще не все горести. Ибо ближе к вечеру Ричарду привезли письма, одно из которых было от его человека из Рима. Прочитав послание, король взвыл, вскинувшись к просмоленной холстине, заменявшей в его покое свод.
– Ко всем чертям! – гаркнул он на Адама Толуорта, прибежавшего на его крик.