– Похоже, Элайн сказала правду, – проговорил Алекс охрипшим от волнения голосом.

– Прежде чем составить свое мнение, тебе надо еще кое-что увидеть, Алекс. Поверь мне, на это стоит посмотреть.

Настойчивость Персиваля сделала свое дело.

– Что же ты хочешь мне показать? Персиваль ответил не сразу.

– Прости меня, Алекс, но я хочу, чтобы ты проводил меня до Блейкмора. Там ты все увидишь собственными глазами. Не сердись, если отнимаю у тебя время.

Алекс с удивлением посмотрел на Персиваля. Тот загадочно улыбался. «Что за игру он затеял?» – подумал граф.

– Кажется, у меня вообще ничего не осталось, кроме времени, – пробормотал он. – Ни жены, ни ребенка, ни надежды.

Алекс последовал за Персивалем. Довольно долго оба молчали.

– Так где же она? – не выдержал наконец граф.

– В Лондоне, в своем доме, – ответил Персиваль. – Жить вместе с Элайн она не смогла. Если бы ты потрудился расспросить кого-нибудь из слуг, то избавил бы себя от напрасных подозрений.

Алекс нахмурился, однако промолчал.

Персиваль тоже отмалчивался до самого Блейкмора.

В Блейкморе они увидели детей. Многие из них сидели на траве, а Джейн что-то читала им. Некоторые пытались помочь садовнику, другие играли в мяч.

– Ты не замечаешь ничего особенного в этих детях? – спросил Персиваль.

Алекс с озадаченным видом покачал головой.

– Присмотрись, – посоветовал Персиваль.

Алекс по– прежнему не замечал ничего необычного. Персиваль улыбнулся малышу, сидевшему на ступенях, и поманил его к себе. Мальчик улыбнулся в ответ -радостно и открыто, и Алекс почувствовал, как что-то перевернулось в его душе.

– Вот этого зовут Дикси, – сказал Персиваль, убирая волосы со лба мальчика. – Ему всего два года. Столько же, сколько должно было исполниться твоему сыну. – Персиваль помахал рукой остальным малышам, и они тоже заулыбались.

– Мальчики все темноволосые, почти все темноглазые. Девочки же по большей части такие же огненно-рыжие, какой была Лаура в детстве. – Персиваль улыбнулся. – Не думаю, что она осознает, что делает. Даже Бевил скорее всего ничего не заметил. Она устроила приюты в нескольких домах, но в Блейкморе дети особенные.

Алекс молча смотрел на детей. Действительно, все мальчики были черноволосыми, так что на солнце волосы отливали синевой. И все дети были очень худыми, правда, у многих щеки уже успели порозоветь – видно, им неплохо жилось в Блейкморе.

– Доктор сказал, что у нее не будет больше детей, – тихо проговорил Персиваль. Алекс многое бы дал, чтобы он замолчал. Граф зажмурился и развернул коня, но все равно услышал: – Она считает себя виновной в гибели твоего сына, и долгое время ей вообще не хотелось жить.

Алекс ни разу не перебил Персиваля, пока тот рассказывал ему, как все произошло.

– И душа ее столь же изранена, как твоя плоть, Алекс, – закончил Персиваль. – Даже не знаю, сможешь ли ты до нее достучаться. Я никогда не видел, чтобы о ком-то горевали так, как о тебе горевала Лаура. Я не видел, чтобы смерть близкого затушила в человеке Божью искру, – она словно умерла душой.

Алекс молча смотрел на детей, игравших в саду.

– Думаю, она тоже надела маску, – продолжал Персиваль; его слова могли бы удивить Бевила, но племянница прекрасно бы его поняла. – Лаура очень изменилась. Стала совсем другой. Только недавно в ней произошли перемены к лучшему. Дети вернули блеск жизни ее глазам.

– Так почему же она не в Хеддоне? Или ты хочешь сказать, она не знает, что я, подобно Лазарю, воскрес из мертвых?! – воскликнул Алекс.

Персиваль с усмешкой проговорил:

– Когда Лаура была девочкой, я часто говорил ей о том, что не следует в тебя влюбляться. И знаешь, что она мне на это отвечала?

Алекс вопросительно взглянул на собеседника.

– Она сказала мне, что я ничего не понимаю. Я до сих пор слышу этот тоненький визгливый голосок. «Дядя Персиваль, – говорила она, – он мой. Он, может, сам этого еще не знает, но это так. Диксон Александр Уэстон всегда будет моим, покуда я не умру».

– Но это не объясняет ее действия, – судорожно сглотнув, пробормотал Алекс.

– И я помню, как она приходила к твоему памятнику. Она стояла, касаясь мрамора, словно в нем жила твоя душа. Я помню один такой день. С утра накрапывал дождь, и я стал уговаривать ее уйти в дом, но она не захотела. А потом сказала нечто очень странное. Лаура сказала: «Я убила бы себя, дядя Персиваль, если бы не думала, что Бог в наказание не подпустит меня к душе Алекса. Но быть может, я уже умерла». Ты знаешь, она никогда не плакала. Ни разу. Держала скорбь в себе, будто боялась, что стоит появиться од ной слезинке – и тогда поток горя не остановить, он смоет все плотины.