— Ты на бырь кидай, на бырь! — советует приятель.

Кидаю на «бырь», то есть в место, где вода крутит всякий сор. Поплавок мгновенно скрывается под водой. Вытаскиваю хариуса, волнуюсь и чуть не упускаю его в речку.

Обратно добрались в темноте. Уха — дело нехитрое, и при свече приготовить ее труда не составит. Протянул руку за свечкой, а ее нет.

— Слушай, здесь кто-то был — свечки нет.

— Тут редко кто бывает, а и бывает, так ничего никто не берет. Ищи лучше.

— Вот тут положил, а нету.

— Посмотри под ногами.

Пошарил и точно — попала под руку.

— Но как она могла упасть?

— Когда уходили, поползень тут вертелся, а это такая пичуга, что обязательно полюбопытствует и если заметит новое, непременно сунет туда свой нос.

Засветили огарок, затопили печку, поставили воду под уху.

— Среди людей то же самое, — развивал свою мысль приятель: — Тысяча человек пройдет мимо очевидного, а один остановится, задумается и сделает для себя открытие, потому что у него свой взгляд на окружающее. И у поползня свой. Ни одной птахе не пришло бы в голову поворачивать огарок и глядеть, нет ли чего под ним?

Я не очень поверил в «свой взгляд» птички, представляющей собой нечто среднее между синицей и маленьким дятлом, и высказал сомнение, приписав дело случаю. Приятель посоветовал:

— А ты еще что-нибудь положи туда.

Наутро я оставил под навесом луковицу, а вернувшись к обеду, нашел ее на полу.

С тех пор стал присматриваться к этой удивительной, изящной птичке, непоседливой и любопытной, похожей на челнок от старой швейной машинки. Простучит дерево дятел, просмотрят и оберут с него всякую мелкую живность синички и пищухи, что после них найдешь? А поползень находит — голодом не сидит, детей выкармливает за счет своего особого взгляда: все идут снизу вверх по стволу, а он сверху вниз — и обнаруживает то, чего нельзя увидеть при обычном осмотре.

В газете промелькнуло сообщение, что на Уреньге — одном из отрогов Урала — есть вид ели, которая живет чуть ли не тысячу лет. Шутка ли! Проклюнулось крылатое зернышко, когда на Руси молились златобородому Сварогу, пускающему огненные стрелы, да вот люди выбрались в космос, а она все живет, хоть бы тебе что. И страсть как захотелось увидеть эту старушку.

Поприглядывался, когда случалась оказия быть на горе: есть отличие от обычной — поменьше, посуше, кривовата порой — да и все, пожалуй. Двести, ну, триста лет, куда ни шло, а чтобы тысячу — нет, не похоже. Нет-то нет, а тревожит душу — должна быть, не станут писать понапрасну.

Зашел с той стороны хребта, с которой не хаживал, от реки Ая, по левому берегу — неловкое место. Миновал свежие выруба, измятые вездеходами, пересеченные такой колеей, что, попади туда, не вдруг выберешься, и сунулся в корявый болотный березняк, в самую густеру. Под ногами зыбь пошла — вдырился. Схватило ногу взасос, насилу вывязил. Шлеп-пошлеп дальше. Осинник попадать стал, разреженный пихтой да елкой. Завалы вокруг — ураган прошел. В одном таком месте разрыт муравейник, заломана рябина — на земле свежее ягодное крошево и когтистые следы. Подшумел зверя, он где-то тут, рядом. Прислушался: тихо, только рябчик посвистывает. До рябчика ли? Убираться подальше от костоправа надо — стрелять нельзя, не старое время, да он-то этого не знает. Чавкаю по сырому! Вдруг затрещало и рявк пошел. Замер я. Хрустит ближе и ревет с храпом: хыкр-хыкр-хыкр. Не поглянулось мне, встал за выворотень, авось пронесет. Не тут-то было, ломит прямо. Вот уж качнулись стволы, дрогнули ветви, шумнули листья наверху. Дышит: хук-хук-хук… Ружье изготовил: хоть зверь и под запретом, да и своя шкура чего-то стоит…

— Ах-ты, леший, чтоб тебя, горбоносого, паралик расшиб, перепугал до смерти: глаза навыкате шалые, ноздри раздуты, уши вразлет, рожищи корягами раскинул. Стоим, смотрим друг на друга. «Что, не того искал?» — спрашиваю. Только схрустело, и будто ветер прошел. И вдали уже со стоном: хыкр-хыкр-хыкр. Ощущение опасности миновало, но не исчезло совсем. Медведь есть и, возможно, рядом, таится, ждет, чтобы человек прошел. Развелось его немало, следы там и сям попадаются, а чтобы с самим встретиться, далеко не каждому случается. Другой раз в колее муть не улеглась еще, только-только тут был, а сколько ни озирайся, не видать, хоть и велик. Вроде бы сторонится, да кто его знает, зверь ведь. Доброму человеку встреча и ни к чему, а дурного отведет от соблазна.

Солнце светит в затылок и уж порядочно жарит. Тягун долог: час идешь — предела не видать.

Конец сентября. Трава одрябла, березы выжелтились. Последние благодатные деньки бабьего лета. Под ногой становится суше, деревья вокруг расступаются — впереди залитое солнцем пространство — голая покать охристого цвета до темной полосы ельников вдали, у самых курумов — каменных осыпей. На ней кое-где лиственницы-коряги с изодранными грозой стволами, сухие, отбеленные солнцем, выветренные до того, что под носом-долотом желны звенят.

Перевожу дыхание, оглядываюсь. От яркого солнца глаза щурятся. Внизу золотистая кайма березняка, над ним кое-где факелами вершины лиственниц. Чем ниже скользит взгляд, тем больше бледнеют краски. Долина Ая в самом низу скрыта белесой дымкой тумана. За нею буреют свежие выруба — расчищается место для нового водохранилища. За ними веселые желтые горки. Далее и выше полоса сосны зеленеет, а за ней темные ельники переходят в синюю волну следующей гряды, затем лазурную и, наконец, в жемчужно-матовую в самой дали — это Урал-Тау — главный хребет.