А еще через несколько дней так освоился, что стал по валенку взбираться на колени и там подбирать крошки.

— Ах ты, вражонок, — ворчал старик, — вот ужо я тебя лисе стравлю, станешь озоровать.

Так и холода пережили, весна наступила. Пережидал половодье дед дома и тосковал. Рассказывал бабке про свои дела и про мышонка тоже.

— И-и, — качала старуха седой головой, — ребенок ты, хоть и жизнь прожил, да нешто их жалеют, мышонков-то?

Дед не спорил, а, как только сошла большая вода, в лес дал деру. Пришел на свою делянку — голо кругом, подснежники кое-где старый лист пронизали, к свету таращатся. Посидел на пне дед, подождал мышонка — нет. Поглядел кругом, да разве увидишь. Лес большой, а мышонок маленький.

Щегол жил у старика в клетке. Старик поймал его в саду, чтобы скрасить одиночество, и привязался к нему не на шутку. Кормит, бывало, разговаривает с ним; клетку чистит — говорит; спать укладывается — спокойной ночи скажет, и утром встанет — покалякает. Наберет семян разных: тут тебе и конопля, и сурепка, и салат, и маковые зернышки — чтоб недостатка в витаминах щегол не испытывал. Морковки потрет, яблочка отрежет, яичко сварит себе — отщипнет крошку: угощайся. Алюминиевую плошку для купания приспособил, речного песочку насыпал — живи да радуйся.

Забеспокоится, бывало, птица средь ночи, вскочит старик с постели — и к клетке: не захворала ли? Не дать ли рыбьего жира? Слабительного? Жили так припеваючи. И забыл однажды старик закрыть клетку. Хватился, а щегла и след простыл. Затужил старик, обидно стало: поил-кормил, а вот, на тебе, покинул и спасибо не сказал.

Ночью не спал, ворочался, думал. Как ни верти, а птица есть птица, ей воля нужна. А какая в клетке воля? Да и дела птичьи свои: семью заводить надо, детей выкармливать, мало ли что. Подумал так и успокоился — пусть летает. И заснул под утро. Вскоре как кто в бок толкнул — вскочил от птичьего щебета. Глядь, а щегол в клетке. Обрадовался старик (а кому не приятно, когда о нем не забывают), но лишать свободы не стал, не затворил клетку.

Щегол улетать и не думал, искупался, сел на жердочку, перышки через клюв пропускает — воду отжимает, сушит. Пошел старик к ульям. Щегол за ним, сел на яблоню и щебечет.

Так и повелось: хочет — летает, хочет — в клетке сидит.

Одно время улетел. Вернулся не один, с подругой. Старик так рассудил на этот счет: детей, мол, вывели, на крыло поставили — пусть летят с миром, а мы давай-ка пойдем к старому — там и стол, и крыша над головой, и никакой враг не достанет.

И живут.

Думал я об этом и вот до чего додумался. Птицы клетку перестали считать клеткой, то есть почувствовали, что человек их не стесняет, поит-кормит, словом, чинит добро. А от добра, как говорят, добра не ищут.

Он любил улицу, все свободное время отдавал ей и, даже когда отвечал урок, смотрел в окно, как бы не в силах оторваться от того, что там происходит.

После занятий его можно было видеть на крыше большого старого двухэтажного дома напротив школы. Босой, в изодранных от постоянного лазания по крышам штанах и рубахе, размахивал привязанной к длинному шесту тряпкой, оглашая округу пронзительным свистом. А в небо уходила голубиная стая.

Соседская старуха Сычиха ворчала:

— Во, пришел! Видали его, нечистого духа! Далась тебе, врагу, эта крыша. Не можешь свалиться-то, руки-ноги переломать, облезьян…

Он же, знай себе, помахивал да посвистывал, словно от того, что происходило там, в синей глубине, и на секунду невозможно оторвать взгляда.

Отец, большой знаток птиц, заронил ему эту страсть и всячески поощрял ее. Когда уходил на фронт, наказал:

— Нарушай голубей, не прокормить будет. Война кончится, заведем новых.

На глазах таяла знаменитая в городе стая. К концу первого года войны осталась только пара.

Все свободное время он теперь проводил на базаре у редких возов, у железнодорожных переездов, на дорогах, — словом, всюду, где была хоть какая-то возможность набрать горсть-другую овса, ржи или пшеницы. Но рейды эти были не всегда удачны, и можно только догадываться, сколько изворотливости он проявил, чтобы сохранить голубей и, вероятно, согласился бы лишиться, скорее, руки, чем потерять последнюю пару.

Однажды в солнечный весенний день, выпуская голубей в вольеру, он не услышал ворчания Сычихи и удивился. А когда не вышла она и на четвертый день, пошел ее навестить.

Она лежала на кровати в телогрейке, шали и валенках. Оказалось, у нее вытянули в очереди хлебную карточку.

— А-а, пришел! Ну-ну, сиди, если пришел. А я, видишь, не могу ходить много, пристаю. Пять дней еще, должно, не выдюжу, помру. Ну да обо мне и разговоров-то столько. Там, на фронте, вон каких цветков косит! А я что…