Андрей вырезал обабок:

— С понедельника, Кирилл, один работать будешь, самостоятельно.

— Правда? Ура!

— Главный фокус — не бросать начатого дела. Я тебе показал, а до тонкостей дойдешь сам.

Кирюшка пожонглировал шишками, поймал их, сделал несколько пасов, развернул пустые ладони:

— Интересно?

— Еще бы, — улыбнулся Андрей, очистил грибную ножку и опустил в плетенку.

Тихая белая ночь мягко охватывала море, песчаный берег, ветхий домик вдали с темным квадратом оконца, камни и двух человек у валуна, сидящих плечом к плечу. Он говорил. Она, склонив голову к нему, осторожно, словно бабочку, держала в ладонях цветок шиповника — единственного цветущего растения здесь, среди холодных камней.

Он, заочник географического факультета, рассказывал об этнических особенностях края, о верованиях и сказаниях:

— Раньше здесь считали, что ветер вызывает женщина, когда танцует. Чем дольше и стремительнее танец, тем крепче ветер. А в дыру, в которую он дует, улетают осенью птицы. А птицы, как известно, это души бывших людей. Когда-нибудь наши души превратятся в птиц, и их унесет ветер.

Его слова казались полными великого значения. Она поднесла к его лицу цветок:

— Какой ты у меня умный.

Он вдохнул аромат, закрыл глаза и прочел: «Ищу я в этом мире сочетанья прекрасного и тайного, как сон…»

Неверный полусвет ночи подчеркивал смуглость его скуластого лица, смягчал черноту жестких волос, темноту горящих глаз.

Ему надо было вставать и ехать на материк за почтой, а заодно привезти на бригаду деньги, но он медлил.

— Тебе пора, Алеша. Я буду ждать, слышишь?

Из домика, окруженного с трех сторон развешанной на шестах сетью, вышел старик в потертой шапке, отлинявшем плаще и облепленных чешуей сапогах. Приземистый, он казался еще крепким для шестидесяти с лишним лет. Из-под ладони, похожей на клешню краба, сощурился на море, ничего там не увидел и крикнул:

— Эй, Алька, не видать?

— Нет, — ответила девчонка, кружась на песке.

Он подошел:

— А ты лучше погляди.

— Чего ждешь, Влас?

— Почту.

— Тебе же никто не пишет.

— Сущую правду говоришь, писать мне некому, — как сквозь бурелом продралась улыбка, обостряя очертания лица. — Алексей-то должен деньги привезть.

— Хоть бы шапку купил. А сапоги! Подобрал, что ли?

— Зряшная ты девка, Алька. За каким лешим прилетела сюда?

Алька смеется:

— Белый свет повидать.

— Белый свет… Пустой вы народ, оттого и носит вас без толку. Мечетесь, а зачем, не знаете.

— А ты знаешь? — Алька украдкой поглядывала в сторону валуна, за которым зеленела полоса шиповника, и думала о сокровенном.

— Я деньги зарабатываю.

— На что их тебе, когда истратить не можешь?

— То есть, как на что? — Старик удивился, потом добавил мечтательно: — Скоро люди долго будут жить, много больше ста лет. Дело-то, говорят ученые люди, за малым стало.

— Вот и отдал бы для науки.

Влас сердито повернулся и ушел.

Серое море сливается на горизонте с блеклым небом. Волны оставляют на берегу морскую траву, мелкий сор, студенистых медуз. Поджарые кулички с жалобным писком взлетают от набегающей волны и садятся тут же, лишь она скатится. Надрывно кричат чайки, падают и уходят, расправляясь с добычей на лету. Пахнет гниющими водорослями.

Ветер раздувает полы телогрейки, кидает в лицо брызги.

«А я не уйду!» — Алька пляшет на мокром песке, воображая, что это она вызывает ветер.

За полосой песка галька, за ней валуны, за ними — шиповник цветет пунцово, и кажется случайным этот горячий цвет среди серого однообразия.

Алька вспоминает ночь, улыбается своим потаенным мыслям. Щеки пылают. Зыбко и чуть-чуть жутко от счастья.

Ветер крепнет, круче заворачивает волну. Мечутся птицы, и, кажется, они улетают в дыру, из которой вырывается ветер.

«Воротись, девичье ли дело — мужскую работу робить? Не в великих чинах ты там, верно, опять в грузчиках? Воротись, Алька», — зовет мать.