– Отец настоятель, – запинаясь, молвил он, – там дочь кирпичника, Бетс, вы ее знаете.

Она умоляет впустить ее… уверяет, что из окна западной башни пытается вырваться дьявол, весь объятый пламенем.

Я быстро распорядился:

– Что бы ни случилось, охраняйте дверь! Стойте твердо, воздев распятия, читайте молитвы, изгоняющие дьявола! А вам, брат привратник, дозволяю впустить эту девушку – сейчас я к ней выйду.

Она ждала меня в комнате, где я перед тем молился: пот струился по ее мертвенно бледному лицу, хотя на дворе завывал ледяной ветер.

– Отец мой, я знаю, это…

Вдруг она замолчала и расширенными от испуга глазами уставилась на шкаф.

Неменьший ужас охватил и меня: из шкафа раздавались мощные удары.

Я колебался, открывать ли шкаф, когда внезапно задвижка отлетела, и завернутый в ткань сверток покатился на середину комнаты.

Вернее сказать, не покатился – сверток одним прыжком оказался на середине комнаты, врезался в массивный стул, стоявший у стола, и тот разлетелся на части.

Я обратился к святым и грозным словам экзорцизма, ибо этот бесформенный предмет явно жил некоей жуткой жизнью.

На наших глазах материя смялась и лопнула, в дыре обозначились ужасные очертания какого–то существа, старающегося высвободиться из пут.

И тут Бетс бросилась к нему с криком:

– В огонь! В огонь!

В очаге был разведен огонь, и пламя приплясывало на больших буковых поленьях, заготовленных мною с вечера.

А Бетс в это время боролась со странным, кошмарным чудовищем без плоти – отвратительной волчьей шкурой, которая извивалась и корежилась, словно ее сводили ужасающие судороги.

– В огонь! – твердила Бетс, проявляя неожиданную силу.

Первые языки пламени впились в адскую личину, и Бетс тут же навалила на нее все приготовленные рядом с камином сухие дрова.

В тот же миг невообразимый шум объял весь монастырь: чудовищный хор жалоб, рева, нечеловеческой муки, проклятий и мольбы о помощи.

К тому же закричали собравшиеся отовсюду перепуганные монахи.

– Он горит, горит! – вскрикивала Бетс, глубже засовывая волчью шкуру в пылающие поленья и вовсе не чувствуя укусов пламени.

Наконец шкура замерла, как бы опала, и через мгновение превратилась в кучу тошнотворно дымящейся золы.

Оглушительное стенание потрясло монастырь – по коридорам пронесся плач существа, испытывающего нечеловеческие муки.

Бетс смотрела на меня полными слез глазами.

– Я вспомнила своего несчастного жениха. Идем же к тому, кто никогда не станет более волком–оборотнем и чьи часы теперь сочтены.

Не отвечая, я бросился бежать к комнате в башне, откуда донеслась душераздирающая жалоба.

– Открывайте, – приказал я брату Морену, – теперь здесь лишь несчастная страждущая душа.

Весь дрожа, он подчинился.

Из рук брата привратника я выхватил фонарь и направил свет на убогое ложе, где в несказанных мучениях корчился аббат Дуседам.

Страшно было видеть его: местами кожа вздулась волдырями, а все тело являло собой сплошную кровавую рану.

В глазах через неслыханное страдание светилось странное ликование.

– Спасите душу мою, – с трудом произнес он.

Как уже упоминалось, наш брат лекарь – человек весьма расторопный, у него под рукой тотчас же оказались бальзамы и смягчающие компрессы.

– Отец мой, – заговорил вдруг аббат Дуседам неожиданно спокойным и твердым голосом, – Господь не даст мне покинуть этот мир, не позволив сказать то, что должно быть сказано.

И да станет, наконец, день Сретения днем света!

Кисть руки, совершенно обугленная, отвалилась от тела, но аббат Дуседам опочил с улыбкой благодати на почернелых устах.

Когда его шалаш уже твердо стоял на земле, когда он уже умел охотиться и ловить рыбу,

заострять стрелы и затачивать гарпуны, он срезал ветвь с дерева и сотворил из нее бога.

Цабельтау (Золотые века)