Я читаю комментарий к подборке, потом еще одну статью в монографии. Девочка, похоже, не списывала. Возможно, это какая-то книга, не попадавшаяся мне. Но Аня Сойкина необычайно талантливая девица, и ей не место в нашем городке. Ей нужно в хороший университет.

«Странная аналогичная ситуативность применительно к состояниям». Ну, про «поющий рот в ошейнике» мы знаем. Два параллельных русла… В одном ряды усложненных метафор, многие из которых являются, по сути, усложненными головоломками, в другом — цепочка мудрых наблюдений…

Я провел за чтением всю ночь. Я спорил со своей ученицей и соглашался с ней. Потом я забылся тяжелым предутренним сном без сновидений, так и не прикоснувшись к остальным работам. А наутро, почувствовав себя совершенно больным, остался дома.

Я давным-давно не включал говорящего ящика. Теперь время его пришло. Остановившись на кабельном канале, где бесконечная песнь песен, вступил в контакт еще с одним чудом техники — телефоном. День сегодня был простеньким. Две пары утром, одна после обеда и тот самый факультатив вечером. В последнее время я стал довольно часто уклоняться от общественно полезного труда, и был в этом не одинок.

Вначале было слово. Не слово даже, а некая вибрация воздуха — сотрясение, фантом, мираж и иллюзия. Звуки складывались в слоги, слова какие-то неразборчивые, смысла которых понять было невозможно. Было и другое, нечто ближе и отчетливее. Постанывание и переворачивание с боку на бок. Наконец он различил целое слово, от первой до последней буквы, и слово это было злым и непристойным. Желнин веки поднять был не в силах, просто лежал, слушал. Большие голоса пришли откуда-то издалека, из-за дверей, а то, что есть где-то рядом двери и, наверное, за ними коридор, чувствовал интуитивно. Вот сейчас откроет глаза, встанет, оденется и отправится домой, на улицу Маршала Ватутина, дом сорок семь, квартира тринадцать, второй подъезд, первый этаж, налево… Вот и дверь открылась, пришел свет, люди вошли, важные, ступающие по половицам тяжело и уверенно, и запахло чем-то резким. Желнин очнулся…

Палата серая, на шесть человек, слева от него окно и на нем снизу красное суконное одеяло — неизбежный сквозняк проникает сквозь щели внутрь помещения, что совсем нехорошо. А еще более нехорошо, что лежит Желнин здесь, в казенном заведении, а не в своей квартире или другой, приятной и знакомой. Четыре места заняты, пятый постоялец въезжает сейчас на хромированной каталке, в окружении умелого и веселого персонала. Номера пятого, что еще не пришел в себя, снимают и тщательно укладывают на койку в противоположном углу. Желнин пока воспринимает окружающее лишь количественно-пространственно. Братья по несчастью на своих лежанках и персонал. Он снова закрывает глаза и неожиданно вновь засыпает. Дурь наркозная, тончайшая пыль в коридоре иного свойства, сон и забытье…

— Лучший корректор — мертвый корректор, — подвел итог оперативки Слюньков, и все разбрелись по своим углам.

В тот день имели место быть, кроме главного редактора «Уездного вестника» Слюнькова, ответсек Козлов, высокий мужчина неопределенного возраста и диктаторских наклонностей, корреспонденты Аристов и Кучма (естественно, по прозвищу Президент) и два завотделами Синицина и Томилина, женщины, приятные во всех отношениях, приятные женщины. Остальные три боевые единицы отсутствовали по разнообразным важным причинам. Как и герой дня Кузьмич, допустивший фатальный промах, в результате чего начальство пожелало видеть его мертвым или не видеть вовсе, что вообще-то нехорошо. Суть дела состояла в том, что в рекламном модуле на первой полосе, за который взято было пятьсот долларов наличными, Кузьмич пропустил три «блохи», включая две цифры в номере телефона. Теперь рекламодатель совершенно справедливо потребовал вернуть деньги, не соглашаясь ни на какие извинения и бесплатные повторы. Деньги, естественно, были давно грохнуты. Долг по зарплате, тем не менее, уменьшился весьма незначительно, но Новый год, но старый Новый год, и не в деньгах счастье. Пикантность ситуации состояла в том, что фирма эта — полнокровные бандиты, о чем знали все в городе. То есть газете и лично господину Слюнькову включили счетчик.

Желнин чувствовал себя уже который день омерзительно. Грипп уже прошелся по нему, взбодрил организм. Затянувшиеся праздники здоровья не прибавили. Хворь бестемпературная и глумливая, каждый год подстерегавшая жителей уездного города, сменилась каким-то навязчиво болезненным состоянием. То ли пищевое отравление, то ли долгожданный цирроз. Но временами отпускало, и можно было строить краткие планы на ближайшее будущее.

Пакет молока, выпитый утром, составлял весь завтрак журналиста. Но лучше бы и такого завтрака не было. Он едва успел добраться до туалета, как его вырвало. На свое несчастье, он был человеком некурящим и, чтобы прийти в себя, оделся и вышел на улицу.

Вернувшись в редакцию, Желнин достал из стола пакетик чая и из вечно кипящего чайника нацедил полстакана желтой воды. Потом опустил туда «липтона», поболтал пластмассовой линейкой, выдавил до последнего коричневую жижицу, пакетик выбросил в урну для бумаг и, услышав, как тот сыто шмякнулся на дно, туда же отправил смятый в комок бумажный хлам, собранный по столешницам.

Чай, горячий и крепкий, вернул его к жизни. Можно было работать. Текст — совершенно бредовый. Опять гороскопы и прорицатели. Старик Нострадамус в новой ипостаси. Слюньков аж трясется от счастья, когда какой-нибудь прохиндей тащит ему нечто подобное. Но хуже всего то, что читатели, то есть потребители, начинают чтение номера именно с гороскопа. Написано гладко и правки почти не требует. Совершенно не вникая в смысл написанного, он принялся за дело и завершил бы его благополучно и вовремя сдал материал в набор, если бы тупая, уже привычная боль не стала разрастаться, превращаться в какой-то колючий и злобный шар.

Потом на диванчике, в компьютерном углу, он медленно всасывал воздух в горящее нутро, ожидая «скорую». От аппендицита, как правило, не умирают. Но и из правил бывают исключения. Желнину повезло, и под скальпель он попал вовремя.

— Давно болит? День, месяц? Раньше случалось? — завел свои служебные разговоры хирург.

— Лет десять, — проверещал Желнин. Говорить нормально ему было затруднительно.

Пациентом этой больницы он ранее не был, карты регистрационной на него не имелось, потому — анализы, кровь в пробирке и градусник под мышку. «Быстренько, быстренько» — и пальцы умелые на пояснице что-то разыскивают, придавливают, и опять боль; сестра его расспрашивает, радостно объявляет, что молодого журналиста они давно поджидали, и потом он про них все так хорошо напишет, а врач его забалтывал, весельчак…