Я был настолько не в себе, что не почувствовал боли, и, как обычно, сел за утреннюю работу.

С этого момента начинается туман. Помню, что ходил к врачу, который перевязал красное, как вареный рак, плечо, помню, что в Ки-Уэсте был Дейкин. Еще помню, что мы были в аэропорту Ки-Уэста, к моему столику подошла бедняжка Эди Кидд, и я сказал ей: «Я люблю твою живопись, Эди, но других интересов к тебе не испытываю».

А потом я был в Клейтоне, в доме на Уайдаун-бульваре, в старом испанском оштукатуренном жилище; было утро, и я твердо решил не ложиться больницу.

— Мама, ты когда-нибудь слышала о братской зависти?

— Думаю, что да, — ледяным тоном ответила миссис Эдвина.

Немного позже я заявил, что соглашусь лечь в больницу, если за мной пришлют «скорую помощь». Дейкин отговорил меня. Он усадил меня в свою машину и отвез в больницу Барнакля. Там меня сначала уложили в Отделение Королевы [81] — я не придумал это название, так оно и было. Это довольно роскошное отделение для больных «средней тяжести». Заботу обо мне взяли на себя три невропатолога и один интерн.

Все, что я помню о первом дне пребывания в Отделении Королевы — это как я лежал на кровати и смотрел телевизор. Все программы казались мне направленными лично против меня с хорошо замаскированной враждебностью, даже мыльная опера Ширли Бут поразила угрозами непосредственно мне.

Около шести вечера вошел ухмыляющийся Дейкин с букетиком желтых цветов и несколькими удивительно бездарными карандашными рисунками, выполненными для моего удовольствия двумя его приемными дочерьми.

Торжественным шагом вступила мать — маленький прусский офицер в юбке.

Совершенно очевидно, что надвигалось нечто угрожающее. Я почувствовал это, с необыкновенной ловкостью вскочил с кровати, заявил: «Я немедленно отправляюсь домой», и помчался к шкафу, чтобы взять свою одежду.

— Нет, нет, сынок, тебе нельзя.

— Или вы немедленно везете меня домой, иди я иду пешком.

Я живо оделся — непрерывно выкрикивая оскорбления в адрес Дейкина.

— Будьте прокляты вы все, и ты, и обе твои приемные дочери. Как ты смел дать им нашу фамилию!

— Я не собираюсь сидеть тут и выслушивать оскорбления! (Это Дейкин.)

Полностью одетый и полностью потерявший рассудок, я вышел в коридор и пошел к лифту. Я уже хотел в него войти, как дорогу мне преградил дюжий молодой человек в больничной униформе. Помню, что он был блондином с мясистым насмешливым лицом.

Разъярившись и осыпая всех ругательствами, я вернулся за ним в палату, где мама выпрашивала у медсестры нюхательную соль. О Господи!

Ей тоже здорово досталось от меня.

— Зачем женщины рожают на свет детей, а потом губят их?

(Я до сих пор считаю это неплохим вопросом.)

Миссис Эдвина ответила — искренне ли? — «Я определенно не понимаю, все ли мы делаем правильно».

Я снова повернулся в направлении коридора, но на этот раз двери были заблокированы инвалидным креслом с ремнями и целым отрядом интернов.

Осознав свое поражение, я отказался от борьбы.

Я прижал к себе сумку, в которой была выпивка, таблетки, пузырек с амфетамином, и крепко ее держал — а меня ремнями привязали к креслу и покатили из отделения Королевы в палату для буйных — там мою сумку у меня отобрали, и с этого момента — темнота…

Я и палате для буйных отделения Фриггинза больницы Барнакля. Я уже говорил, что погрузился в темноту, так оно и было — как только у меня отобрали мою сумку.

Попробую рассказать вам — насколько смогу — о моем самом близком соприкосновении со смертью.

Я погрузился в темноту, но не знал, был при смерти или нет.

И не знал, сколько продолжались конвульсии. Помню только, что всего за одно утро было три приступа, и что была остановка сердца, и это единственное во время всего этого апокалипсиса, что вспоминается ясно, потому что я почувствовал во время своих конвульсий внезапную острую боль остановившегося сердца.

Я прошел период абсолютной фантазии.

Помню, что меня привязали к столу и куда-то катили. Но не давали никаких лекарств.

Я отказываюсь приписывать паранойе мои подозрения, что тамошний врач настаивал на том, чтобы немедленно подвергнуть меня насильственной смерти — и был очень близок к выполнению своих планов.

Помню чрезвычайно важные события, происходившие или не происходившие — вечером после конвульсий.

Я медленно, медленно иду по коридору к освещенной комнате и распеваю стихотворение.