Еще километров пять подъемов и спусков, и мы оказались в пограничной полосе, между ледником и долиной.

Разбитые в щебень и отшлифованные камни лежали вдоль нашего пути насыпью. Слышалось журчание невидимых ручьев, плеск водопада, необъяснимый гул и ворчание.

Потом Звездочет привел нас к поляне, покрытой зеленой и сочной травой.

Я просто лежал на спине. Я не мог ничего делать.

Потом он забрал свое снаряжение и исчез. Будто его и не было.

— Достопримечательностей покамест больше не будет, — сказал Старков, и мы тронулись в путь.

Местность кругом была унылая до остервенения, ни дерева, ни кустика. Солнце безумное пекло, и не было ни облачка, чтобы передохнуть немного. Старков шел быстро, я потел немилосердно. Скоро пыль толстенным слоем легла на наши лица. Часа через три я стал задумываться о привале, но Старков, предвидя это, только ускорился.

— Шире шаг, счастливый любовник.

— Я извиняюсь, но это, скорей всего, ты.

— Там, в конце пути, то, что было истиной, станет мороком, а то, что морочило и вызывало ревность и непонимание, обернется истиной. Шагай, пацан.

В этот день мы прошли километров двадцать с двумя короткими привалами. Пить он не дал мне до второй остановки, и только ближе к вечеру кружка воды досталась из фляги. И, как ни странно, я ее не осилил.

— Выпьешь на тропе — весь день будешь сосать, а перетерпел — человеком останешься.

Часам к шести остановились на берегу речки. Я снял с плеч рюкзак, не снял — сбросил, и сел на траву. Скосил глаза на своего проводника и лидера. Тот, не передохнув вовсе, повесил на грудь автомат и отправился на осмотр окрестностей. То есть как сквозь землю провалился. Потом опять, как из-под камней этих, возник и молвил:

— Повыше поднимемся. Там укромнее.

Он выбрал площадку, совершенно плоскую, к которой можно было попасть, только ступив по колено в воду и пройдя так с десяток метров. Значит, не первый раз здесь бывал Славка.

Сверху нависала скала, углубление от многолетнего костровища, с растопкой готовой. В глубине схрона — вязанка дров.

— А не боишься, что хозяин очага пожалует?

— Он далеко. А другим чего здесь шататься?

Он спустился к реке, набрал воды, развел костерок. Когда вода закипела, высыпал кукурузную муку. Запахло сытостью.

— Вот главная пища вайнаха. Впрочем, мы ее немного испакостим. Он — вскрыл банку свиной тушенки и вывалил ее в желтое варево, попробовал, соли добавлять не стал.

Ели прямо из котелка. Немного помедлив, Старков обратился ко мне:

— Ну а спирт?

— Какой?

— Обыкновенный. Из фляги.

— А где она?

— В твоем мешке. Я сам ее туда положил.

— Я думал, там вода.

— Доставай, однако.

— Сколько тебе?

— Налей на два пальца.

Потом я прогулялся к речке, вымыл котелок и вернулся с водой.

Чай мы пили долго и часов в двенадцать легли на войлок, завернулись каждый в свое одеяло, прижавшись спинами друг к другу, и я мгновенно уснул.

Мне казалось, что спал я очень долго, тем не менее прошло, как оказалось, всего полтора часа. Старкова рядом не было. Я поднялся, размял затекшую ногу, выглянул из-за камня. Потом вернулся и сел.

Он появился минут через пятнадцать, удовлетворенно хмыкнул:

— Правильно. На войне лучше много не спать. Больше шансов дожить до победы. Прогуливался я. Чисто вроде. И светло. Я теперь посплю, а ты меня часа через полтора дернешь. Хорошо, солдат?

— Слушаюсь.

Следующий день был копией первого, только остановились мы перед каким-то перевалом, причем Старков даже карту достал и долго водил по ней пальцем. Я попробовал заглянуть, но он ее тут же спрятал.

— Секретная. Я слово давал и присягу.

Издевался надо мной.

Теперь мы спали в шалаше, на лугу.

— Здесь недавно скот был. Так что держи ухо востро. Костра жечь не будем. И пить не разрешаю. Сухпай.

Ночью действительно слышались голоса с перевала и мелькали огоньки. Мы спали по два часа, причем я позорно расслабился, за что был бит, несильно, но памятно.

— Еще раз уснешь, пеняй на себя.

На следующий день мы спустились с перевала. Ноги я все-таки стер, и Старков возился с ними с полчаса, мазал вонючей дрянью, привязывал листья.