Тезка генсека привел меня к дому шестьдесят три по улице Шарипова, оглядел жалостливо.

— Ну все. Я пошел.

— Куда?

— Меня водила ждет. Думаешь, хорошо потом сорок километров пехать?

— А я?

— А ты как знаешь. Чего привязался? Я к бабе тебя привел. Это, во-вторых, а во-первых, я вообще ее нашел. А судьбу свою ты сам выбрал.

— А потом?

— А что потом? Сумел сюда добраться, сумей вернуться.

— А как?

— Ты что, маленький?

— Не понял.

— Ты испугался, что ли? Так пойдем назад. Вернемся.

— Так ты не поможешь мне, что ли?

— Да это не моя территория. Моя — Заводской район. И то не весь.

Он повернулся и твердо направился назад. К коллектору и дренажным канавам. И тогда мне стало по-настоящему страшно. И я направился к калитке. А она оказалась запертой, и собака огромная обозначила свою власть, так как сидела не на цепи, а свободно гуляла по двору. А потом дверь приоткрылась, и показался бородатый старик.

— Кого надо?

— Здравствуйте.

Он открыл дверь шире, спустился по ступенькам во двор, подошел к калитке, успокоил пса.

— Кого надо?

— Стелу можно? — спросил я так, будто спустился этажом ниже в подъезде питерского дома, чтобы пригласить подружку на танцы.

— Ты кто?

— Перов. Андрей.

— Ты кто? — возвысил голос старик.

— Родственник.

Он был изумлен и как бы огорчен одновременно. Значит, так родственники здесь не приходят в гости…

— Стой здесь. — Он вернулся в дом и вышел через некоторое время со Стелой. Во дворе оказались еще три женщины и орава детей. Они загомонили по-чеченски, показывая на меня пальцами, старик прикрикнул на них и разрешил Стеле подойти к калитке.

Я бы и не узнал ее, пожалуй, если бы встретил где-нибудь в переулке, в развалинах, возле сгоревшего автомобиля, на рынке или в комендатуре. Платок этот, и платье, и жилетка. И на ногах какие-то войлочные башмаки.

— Ты откуда? — спросила она, а голос совсем пропал.

— Из Питера.

— А как?

— Считай, что в командировку.

— Надолго… А как меня нашел?

— Михал Сергеевич подсказал. Он и привел меня.

— Какой Михал Сергеевич?

— Тот, что в твоей квартире бомжует. На Парафиновой. Или на Индустриальной. Не запомню никак.

— Мама родная… — И она наконец заплакала.

Старик что-то проворчал на своем языке, Стела вся съежилась, собралась, повернулась и ответила. Он повторил те же слова и ушел в дом, хлопнув дверью.

— Пойдем погуляем.

— Куда?

— Есть одно место.

Она вышла за калитку, и я попробовал ее привлечь, прижать, приникнуть, но она отстранила меня.

— Есть одно место.

Берегом она привела меня за кладбище. Вначале я не понял, куда мы идем. Какие-то длинные зеленые шесты с лентами на верхушках показались мне бесконечно знакомыми. Как будто к спортивному празднику поставлены флагштоки. Потом старые могилы я разглядел, потом посовременней. Были здесь и с красной звездой пирамидки, и просто камни с надписями.

— А шесты зачем? — спросил я.

— Это знак на могилах тех мужчин, что погибли на этой войне. Пока они не отомщены, шесты не убираются. Вот эти два относятся к нашему дому. Только женщинам у нас на кладбище нельзя.

— К какому еще вашему?

— У нас трое мужчин ушли на войну, и двух уже нет. Они здесь. Так трудно было перевезти сюда тела.

— О чем ты говоришь? И как ты вообще сюда попала?

Она вся осунулась вмиг. С того времени, как я говорил через калитку, она постарела будто лет на десять.

— Давай присядем.

Мы сели на камень, вполоборота друг к другу.

— И сколько же живешь в этом ауле?

— В этом поселке и в этом доме три года.

— Ты сюда из Грозного убежала?

— Я долго не решалась покинуть камни родного дома. Потом человек один помог.

— Старик этот?

— Бадруддин хороший дед.

— Родственник, что ли?

— Просто человек.

— Это он тебя подобрал?

— Без комментариев.