— Ты что-то натворил?

— Я не тот, о ком ты думаешь. Я работаю на федералов.

— Я догадывалась.

— Не ври.

— Нет, правда.

— Я выведу тебя отсюда и переправлю в Россию. Там тебе помогут.

— У меня там нет ни одной живой души.

— Я потом вернусь.

— Ко мне?

— Чтобы тебе помочь.

— Я бы никуда не поехала. Я привыкла.

— Я сам привык.

— Давай вернемся, когда здесь не будет бандитов.

— Значит, никогда. И вот что. Ты слишком долго говоришь со мной. Иди в дом. Собирайся. Часа через два выходи за кладбище.

— Кстати о кладбище. Здесь тот человек.

— Какой?

— Тот, с которым я Новый год встречала.

— Как он сюда попал?

— Пробрался. Через Комитет русских обществ. Через Дагестан.

— Где он?

— Сидит в подвале.

Теперь Старков должен был решать мгновенно. Он пока не понимал ничего, но знал, что никакого дружка Стелы, будь он трижды журналистом и другом чеченского народа, сюда протащить не могли, только намеренно. Не мог этот парень знать, где она спрятана. А если он здесь, значит, его привезли с какой-то целью. И если он не ошибается, то времени, на которое он рассчитывал, у него уже нет. Нужно было уходить. Но он не мог оставить здесь эту женщину. Старков опять поспешил.

Но война для него закончилась. Теперь следовало позаботиться о тех людях, которые были для него не совсем чужими. Так получилось, что со Стелой он провел не одну ночь. Он укрывал ее тогда собой от страха и нежити. К слабости Старкова сотрудники МГШБ отнеслись снисходительно. Для них русские женщины были просто мясом. Потом он нашел это место, заплатил деньги и оставил ее здесь.

На войне нет места для сантиментов и для альтруизма. Здесь нужно делать дело. И Старков не должен был Стелу вытаскивать из плена. Это был компромиссный, но все же плен. Ее бы со временем затрахали, надорвалась бы она на работе, почернела лицом и сдохла, проданная какому-нибудь прапорщику. Ей бы было уже все равно. После первой войны наших пленных толком не нашли и не освободили. Под мечетями здесь даже прячут пленных. Это уже генетический брак. Ошибка природы, а не народ. Но Старков нашел Стелу, а она рассказала про меня. Здесь ему даже как-то везло. Он в лучшем случае получал не засвеченного денщика, второго номера. Потому что у него оставалась еще и работа. Что это за дело, я не знал до последних дней, но что-то важное. Этот парень выполнял смертельный трюк. Служил Отечеству и еще спасал отморозков вроде меня. Не говоря о бабе. Но я не знал про его главное мероприятие, в которое он меня втащил.

А я, сидя по щиколотку в собственном дерьме, вспоминал этапы большого пути. Каким образом я до этого подвала добрался. Каждый сам кузнец своего счастья. А может быть, это и было счастьем. Пиво «Балтика» и колпинские блинчики до конца жизни, информашки и интервьюшки. Не жизнь это вовсе. Так, отрыжка.

Первую проверку документов после Черноярской я прошел гладко. Лейтенант в неопрятном камуфляже продиагоналил глазами паспорт, удостоверение, командировку, посмотрел мимо меня, вернул документы, принялся за офицерскую книжку попутчика.

— Давай еще по маленькой, — предложил майор. — Почти приехали. Сейчас Луковская, и все.

Но, не доезжая Луковской, прошел второй наряд, буквально через три минуты. Опять тот же ритуал, опять от корки до корки чтение всех буковок в документах. Но что-то вдруг не сложилось. Если бы я не пил с утра под лаваш с салом, заметил бы, что на этот раз на меня посмотрели недобро и заинтересованно. А может быть, и в тот первый, но вида не подали. И пришли-то сейчас, видимо, ради меня.

Мы сердечно попрощались с майором. На перроне его встречал младший чин, и они, что-то оживленно обсуждая, отбыли.

Здание вокзала одноэтажное, как на любой кавказской станции, а за зданием этим — тонкий и пряный аромат юга. Я решил тут же отыскать буфет какой-нибудь или ларек и поесть мяса с луком. Но не судьба. Далее кассового зала я не прошел.

— Будьте добры, документы.

Тот самый старлей из поезда и с ним — два милиционера, в разгрузках, как в скафандрах. Рожки, гранаты, рации, многое другое, необходимое для боя средней продолжительности, а не для несения патрульно-постовой службы. Потом меня вывели на привокзальную площадь и втолкнули в «УАЗ».

Командировки на все случаи жизни нашлись тут же, при первом досмотре. Все оказалось до омерзения просто. При оформлении документов в комендатуре каждый день была какая-то маленькая хитрость, а человека, подписавшего Феде бланк в его достопамятные времена, уже не было в Моздоке. Я прокололся самым банальным образом. При том, что до Моздока еще не доехал, а ксивы уже лежали в бумажнике.

В маленькой камере при вокзале, куда меня отвели, оказались три бедолаги. Два чеченца и бомж, одетый в великолепный дорогой костюм, который и сидел-то на нем ничего. Чеченцы, впрочем, оказались карачаями. Они лежали смирно вдвоем на узких нарах и молчали. Бомж прогуливался, курил ростовскую «Приму».

— Ты че? Я к брату еду. К брату. А они хвать-похвать.

— А брат-то где? — Я решился нарушить бесконечное движение костюма по четырем квадратным метрам. Сам я сидел на полу, прижавшись затылком к кирпичам стены.

— В Советской.

— И что?

— Что-что. Форму потерял.

— Спортивную?

— Хрена ты шутишь? Вот хрена? Форму девять.

— А что это?

— Ты не здешний, что ли?

— Я питерский.

— А я ростовский. Ростов-папа. Слыхал о таком?