Еще утром Лиллибет предупредила отца, что сама отвезет молоко на сыроварню на их повозке. Генрик разрешил, но предупредил, чтобы дочь держалась подальше от шоссе. Правда, в будние дни в здешних местах почти никогда не бывало туристов, и все же он предпочитал не рисковать, не желая, чтобы «англичане» смеялись над его детьми или снимали «на память» своими бесовскими фотоаппаратами. Лили охотно пообещала держаться проселочной дороги, которая шла через лес. Она обрадовалась возможности побывать на сыроварне – за всю свою жизнь она ездила туда всего один раз, да и то в детстве. Генрик, однако, не слишком за нее волновался – Лили стала уже совсем взрослой, и поездка была ей вполне по силам. Не заблудится же она, в самом деле! А вот сыр, изготовленный на сыроварне из их молока, Лиллибет вполне могла забыть, и отец еще раз напомнил, чтобы она обязательно его взяла.

Лили погрузила фляги с молоком в старую повозку (это было нелегко, но она справилась даже без помощи братьев) и запрягла Старушку Бет, которую в семье использовали для поездок по хозяйственным нуждам. Для воскресных и праздничных дней у них была другая повозка – более красивая и легкая, а также другая лошадь – молодой, серый в яблоках жеребец. Отец, однако, его берег и старался не использовать на тяжелых работах. Кроме того, лошадь, которую взяла сейчас Лили, была очень спокойного нрава, а главное, она регулярно возила на сыроварню молоко и другие грузы и совершенно не боялась автомобилей и грузовиков, которые встречались на подъезде к шоссе. В этом отношении Старушка Бет могла дать несколько очков вперед даже Лили, которая никогда не ездила на машине и даже не видела ни одной достаточно близко, а поэтому немного побаивалась этих шумных железных чудищ. Конь и повозка казались ей куда более надежным, а главное – более привычным средством передвижения.

Едва выехав на лесную дорогу, которая вела к сыроварне, Лили отпустила поводья и задумалась о своей книге, предоставив лошади самой выбирать темп, скорость и направление (на самом деле свернуть с дороги было некуда). Как быть с рукописью, она так и не решила. Посоветоваться ей было не с кем, так что вопрос о публикации, похоже, полностью зависел от ее изобретательности и предприимчивости.

Если, конечно, эту рукопись вообще можно опубликовать.

День для поездки на сыроварню был как нельзя более подходящим – погожим, солнечным и довольно жарким. Лили хотела даже снять капор, но не осмелилась; она только ослабила завязанные под подбородком ленты и сдвинула головной убор назад, подставляя лицо и лоб просеянному сквозь листву солнцу. Генрик был бы очень недоволен, если бы увидел ее сейчас, но Лили старалась об этом не думать. Ей было очень жарко в длинном черном платье из плотной домотканой холстины и толстых бумазейных чулках, и она решила, что подобное нарушение традиций будет не слишком страшным, особенно если о нем никто не узнает.

Кроме платья и чулок на ней были также высокие, до середины лодыжки, кожаные башмаки на шнуровке и серый рабочий фартук. Лили никогда не пользовалась косметикой, не знала, как это делается, и не представляла, как она будет выглядеть, если, к примеру, подведет глаза, накрасит губы и наложит на щеки румяна. В книгах и журналах ей приходилось видеть фотографии накрашенных женщин и даже – смешно сказать! – женщин с маникюром, но в ее жизни для подобных глупостей не было места. Как бы она, к примеру, доила коров с наманикюренными и накрашенными ногтями? Но в воображении, на редкость живом и богатом, Лили рисовала себе портреты изящных, со вкусом одетых героинь, которые умело пользовались всеми косметическими ухищрениями, какие только можно себе представить, чтобы очаровывать мужчин, плести интриги или скрывать свои истинные чувства. Ни отец, ни братья даже не подозревали – и к лучшему, – каким подвижным и проницательным умом наделена Лиллибет. Она тоже отнюдь не стремилась демонстрировать родным свои уникальные способности, тщательно скрывая их, как прячут алмазный венец под плотным капюшоном.

Примерно через час неторопливой езды (она специально не погоняла лошадь, чтобы насладиться поездкой и немного отдохнуть) Лили добралась до цели своего путешествия. Перед воротами сыроварни она ненадолго остановила повозку, чтобы поправить капор и туго завязать ленты под подбородком. Широкая передняя часть капора скрывала большую часть ее лица, но и под ним было видно, как ярко и возбужденно блестят большие зеленые глаза Лили. Даже такой пустяк, как поездка на сыроварню, стал для нее настоящим приключением, а свежие впечатления давали более чем обильную пищу для воображения, рождавшего возвышенные, романтические картины, которые так и просились в новую книгу.

Когда Лили въехала во двор сыроварни Латтимера, к повозке подошли два парня лет восемнадцати.

– Простите, вы мне не поможете? – спросила она и улыбнулась, и парни дружно кивнули. Лили они видели в первый раз, но повозка была им знакома.

– Я – Лиллибет Петерсен, – представилась Лили. – И я здесь в первый раз. Обычно молоко возят мои братья, но сейчас они больны, – объяснила она. – Кроме того, я должна забрать готовый сыр и масло. Мне нужно куда-то за ними идти или вы мне их принесете?

Один из парней отрицательно покачал головой, второй указал рукой куда-то в сторону большого ангара из гофрированного железа.

– Спросите там, мэм. – Парни были просто грузчиками, которые разгружали фляги с молоком и относили в цех. И действительно, не успела Лили глазом моргнуть, как они уже составили тяжелые бидоны на ручную тележку и покатили в сторону ангара. Тем временем Лиллибет спешилась и, тщательно привязав лошадь к специально врытому в землю столбу, отправилась на поиски того, у кого можно было бы узнать насчет сыра и масла. Сначала она, впрочем, попала в большой хлев, где стояли десятки коров, потом – в специальное помещение, оборудованное промышленными доильными аппаратами, а затем уперлась в двери огромных холодильных установок. Сыроварня Латтимера была самой большой на много миль вокруг и считалась весьма солидным предприятием, принимавшим у окрестных фермеров на переработку коровье и козье молоко. Отец Лиллибет возил сюда молоко уже больше тридцати лет. Правда, сам владелец сыроварни Джо Латтимер был протестантом, «англичанином», однако он охотно вел дела с аманитами, считая их самыми надежными и честными партнерами, и они действительно никогда его не подводили.

Вернувшись во двор, Лили остановилась, растерянно оглядываясь по сторонам. Она не знала, куда идти дальше, а спросить было не у кого. К счастью, владелец сыроварни заметил ее из окна своего офиса и вышел, чтобы спросить, кто она такая и что ей нужно.

Увидев незнакомого мужчину лет шестидесяти, который шагал к ней от двухэтажного административного здания, Лили улыбнулась, и Латтимер сразу подумал, что у нее умные глаза и красивое лицо, хоть и наполовину скрытое традиционным аманитским капором. Сперва незнакомка показалась ему совсем юной, но, едва заговорив с ней, Джо понял, что она несколько старше, чем он подумал вначале. Года двадцать два – двадцать три, решил он, продолжая всматриваться в черты этой незнакомой девушки, которые неожиданно напомнили ему другую молодую женщину – которую Джо не видел с того времени, когда ему самому было восемнадцать, то есть уже больше сорока лет. В ту пору она несколько раз приезжала на сыроварню с отцом, и юный Джо Латтимер влюбился в нее с первого взгляда. Увы, она тоже была аманиткой, и ни встречаться с ним, ни даже разговаривать ей не дозволялось. Через полгода ему стало известно, что она вышла замуж, и он больше никогда ее не видел, но забыть свою любовь Джо так и не смог. Она была как сказочный сон, который он помнил всю оставшуюся жизнь, как символ ушедшей юности, как идеал красоты, к которому можно долго стремиться, но так никогда его и не достичь. Из уважения к этой женщине Джо не пытался ее разыскать, но выбросить ее из памяти – и из сердца – тоже не мог. Даже сейчас он помнил ее черты так отчетливо, словно виделся с ней только вчера.