Особенно беспокоил ее кузовной цех, где вязали кабину и кузов. Она ощупывала рейки: не из сырого ли материала? Бегала к Смолкину – пусть выпишет дерматин первого сорта: на складе у Синельщикова запрятан кусочек: Нюра не обращала внимания на шуточки ремонтни-ков – пусть, лишь бы ей машину сделали как следует. В ее воображении возникал образ нового, отремонтированного, сияющего свежей краской автомобиля. Такая же машина, как все, никто не обращает на нее особенного внимания, она выполняет обычную работу, ездит в дальние рейсы. Нет больше «колдуна»! Только бы выправили как следует крылья! И Нюра бежала в жестяницкую и смотрела, как деревянными молотками выправляют крылья, и придиралась к жестянщику, почему не устраняет маленьких вмятин. На шпаклевку надеется, думает, что все это замажется? Нет, извините, делать так делать! Из жестяницкой она спешила в электротехнический цех и клянчила новые фары. В старых рефлектор никуда не годится.

Как раз в электротехническом и застал ее начальник мастерских Горбенко. Нюра хотела шмыгнуть в дверь, но было уже поздно.

– Вы почему разгуливаете по мастерской?

– Я на минуточку зашла, по делу.

– Отправляйтесь на свое место и работайте, – приказал Горбенко. – Здесь не городской сад, нечего разгуливать.

– Я и без вас знаю, что не городской сад – Нюра вскинула голову и вышла из цеха.

Однако в моторный не пошла, а, переждав, пока Горбенко ушел, вернулась и выклянчила новые фары.

В моторном цехе она держалась тихо, но независимо – здесь все зубоскалы, им только дай повод. Пчелинцев не нагружал ее особенно работой и не запрещал уходить из цеха. Только Пашка Севастьянов, с которым она протирала клапаны, сказал:

– Ты чего бегаешь взад-вперед! На тебя человеко-часы идут, а ты бегаешь!

Нюра вытаращила на него глаза.

– Тебя по четвертому разряду рассчитывают, как и других-прочих, – добавил Пашка главным образом для того, чтобы похвастаться своим разрядом: ему вчера присвоили четвертый.

Нюра рассмеялась. Рассуждения этого подростка забавляли ее.

– И ничего ты не знаешь, – сказала она, – все перепутал: в одно ухо вошло, в другое вышло.

Потом она опять отпросилась у Пчелинцева и бегала по цехам. Но беготня ее была бесполезна. Нюра никак не могла за всем усмотреть. Машину разобрали, развезли по цехам, а там уже выписаны наряды, подготовлены детали. Еще слесари увозили в цехи последние агрегаты, а кузнец уже переклепывал на раме кронштейны. К концу дня мотористы еще собирали двигатель, а монтажники уже ставили на место отремонтированные передний и задний мосты. Только успели на следующий день вставить и закрепить двигатель и кабину, как тут же появился слесарь с радиатором. Когда кузов повис в воздухе и медленно опустился на раму, у кузовщика были наготове болты и стремянки. И ведь, кажется, никто никого не звал, а каждый являлся точно, когда нужно. Нюре казалось, что все мастерские заняты ее «колдуном», а ведь тут было много и других машин.

Нюра открывала и закрывала двери кабины, пробовала подушки сиденья – хорошие ли поставлены пружины, ощупывала полик. Когда слесарь полез в кабину, чтобы закрепить ее изнутри, она сильной рукой схватила его: «Ты куда в грязном комбинезоне!» Сбросив свою синюю куртку, она сама поднялась в кабину, стараясь не поцарапать дерматин. Пришли электрики – за ними только смотри! Так напутают провода, что потом не распутаешь. Им ведь что? Есть контакт – и ладно! Но электрики ничего не путали, и провода – красные, желтые, зеленые – аккуратно ложились на свои места, прочно закреплялись, плотно затягиваясь в соединениях черной, блестящей, пахнущей резиной изоляционной лентой.

Подошел Смолкин. Посмотрел на кабину, от удовольствия причмокнув губами, и ласково взял Нюру за локоть:

– Ну как, хороша кабиночка?

Она отстранилась:

– Вам что, руки некуда девать?

Смолкин удивленно смотрел на нее. Только вчера утром она была с ним так ласкова и любезна. Он ушел, посмеиваясь, – такова доля снабженца. Если что нужно, все к тебе, а сделаешь – спасибо не скажут.

Подошел механик, велел заправлять машину. Нюра залила воду, бензин, автол. Механик вернулся, прослушал работу двигателя на разных оборотах. Потом сел за руль. Нюра уселась рядом с ним. Машина тронулась в пробный рейс по городу.

Неужели что-нибудь плохо сделали? Тогда снова разбирать, опять жди. Она вглядывалась в бесстрастное лицо механика. Он вел машину на разных скоростях, пробовал тормоза, прислушивался к работе механизмов, останавливал машину, регулировал зажигание, питание. Нюра подумала, что если он сам «доводит», то, значит, все в порядке, иначе он послал бы ее обратно в гараж. Да и ей казалось, что все хорошо. Моторчик работает как часы – нужно думать, сам Пчелинцев делал! И все агрегаты ведут себя – лучше не надо, а про внешний вид и говорить нечего – как с завода! Только кузов осталось покрасить – это мелочь: сегодня покрасят, а завтра в рейс.

Но механик нашел больше недоделок, чем она предполагала. Там подкрепить, здесь положить резину, в этом месте подварить, тут болтик не тот поставили. Пока все это доделы-валось, маляр покрасил кузов, а Нюра собрала инструмент в новенькую клеенчатую сумку.

К вечеру все работы были закончены. Заполнили акт. Нюра понесла его на утверждение техноруку. Любимов подписал, улыбнулся:

– Довольны вы теперь кабиной?

– Очень. Большое вам спасибо!

Когда Нюра сдала акт Горбенко, тот, передавая его нормировщику, сказал: